Пульс
Олеся Есенина
Пульс
Глава 1
Очнувшись на земле, Никифор увидел обеспокоенных уставших людей. Они скучковались у забора и смотрели вперед со страхом, болью и пронзительной печалью.
Печать отчаяния – у каждого своя. Вот женщина стоит ссутулившись, она готова бежать, но куда? Глаза ее бегают в замешательстве… Вот мужчина устал и тяжело дышит, он сел на землю, скрестив ноги, он держится за колени, а за жизнь будто не держится, устал уже…
Сколько их? Никифор насчитал семеро взрослых и ребенка. Голова гудела, предательски не желая размышлять. Только отсутствие мыслей, гул и Никифор – парень, которого приволокли на поле минут двадцать назад палачи. Новенький.
Поле боя
Смеркалось.
– Слава Богу, этот день подходит к концу. Можно отдохнуть, – сказала девушка в лохмотьях.
Никифор лежал на земле, шея ныла, мышцы не слушались.
– Вставай давай, – обратилась она к нему строго. – Если жить хочешь. Вставай! - Уже криком приказала она.
Это заставило его поднять голову, люди оживились, но глядя на них становилось все страшнее – что творилось в их глазах… Они покорно соскочили и приготовились бежать. Никифор понял, что за его спиной нечто ужасное, и он тоже должен бежать: «ЕСЛИ ЖИТЬ ХОЧЕШЬ – ВСТАВАЙ!» – зазвучал снова голос незнакомки в его голове…
Никифор оглянулся – прямо на него катился огромный трехметровый титановый шар. Оценив его траекторию, он метнулся к забору, но вдруг понял, что расчет здесь не имеет никакой силы преимущества, когда шар вдруг остановился и медленно покатился снова на него.
Он встал и побежал, оглядываясь и сверяя направления движения. И лишь теперь его взору открылась честная картина вокруг: на поле было гораздо больше людей, чем восемь. Они бежали и лежали, они рыдали и молчали без сил, некоторые были мертвы, а кто-то был без сознания – и их рывками утаскивали за ноги и за руки те, кто оставался на ногах – с пути следования шара, вступая из последних сил в борьбу с титаном за чужую жизнь.
Он посмотрел на свои руки – царапины, ссадины, земля… И браслет, крепко зажатый на запястье.
«Где я?» – промчалось в его голове…
– Ты в плену! – раздался звонкий голос за спиной. Это была девочка-подросток в грязных белых шортах и черной майке. – Если не сдохнешь – вечером поешь. Вчера была запеченная картошка! – ее голос звучал поразительно весело и задорно. Только подростки умеют так легко обесценить жизнь, приправив это юмором.
– Завидую. – понял Никифор. – Эта девчонка в силах радоваться, может и я так должен…
– Ты сильно не бегай, браслет током бьет, если пульс высокий – сообщила она. – Упадешь – я тебя больше таскать не буду, ты тяжелый.
Из заметок пленного Итора: «Солнце садилось. Летний ветер ласкал травы, а мы – куча мелких людишек и огромный титановый шар – были окружены высоченным забором, и наша жизнь стала чьей-то игрушкой в подлых руках… Или экспериментом?»
Печеная картошка
«Стемнело. Солнце зашло за горизонт и настала ночь. Черное небо раскрылось непрочитанной книгой множества звезд. Что вы знаете о звездах? У вас была целая жизнь, и вы могли посвятить ее науке или поэзии, научиться петь или медитировать – а теперь у вас нет ничего, кроме этой печеной картошки в руках.
Новое завтра не гарантирует жизнь. Когда ты скажешь небу «прощай» и сделаешь последний вдох?» – Итор захлопнул блокнот и, голодный, поспешил к ужину, все уже собрались у костра.
Печеная картошка разлеталась по рукам еще горяченькой, сажа после костра была на лицах и руках людей, они ели ужин с большим аппетитом и будто с предвкушением. Ели и молчали.
Так и Никифор боялся нарушить тишину. Вдруг к нему подошла женщина и вложила в руки две картофелины:
– Не щелкай, без ужина останешься.
Он узнал ее решительный голос. Это была та самая женщина, что строго кричала ему: «вставай!», когда он очнулся.
– Ин биг фэмили клювом донт клац-клац, – сказал мужчина из толпы, люди заулыбались.
Никифор почувствовал, что обстановка разрядилась и оглянулся – шар застыл на месте часа два назад.
– Кто им управляет?
– Ты как сюда попал? – перебил Никифора парнишка лет двадцати с очень умным взгядом.
– Не помню… – он зажмурился, пытаясь хоть на миг нырнуть в память. – Я шел по улице… Потом удар по голове, – он потрогал затылок, обнаружив на нем шишку и клочки волос, склеенных то ли кровью, то ли грязью…
– А я в баре сидел. Пил и уснул. Проснулся уже тут. Тебе тоже никто не представился? Странно, конечно… – с издевкой протянул парнишка.
Его сарказм покоробил Никифора. В ответ сразу захотелось бросить что-то колкое. Голова его гудела и не хотела сочинить ни единого обидного ответа.
«Душнила!» – наконец-то всплыло хоть слово! И только Никифор открыл рот, чтобы передать оппоненту эту важную информацию, как тот перебил:
– Я Данила. А тебя как звать? – и протянул руку.
«Терпимо» – подумал новенький. И ответил:
– Никифор.
– О! Ник! Можно звать тебя Ник?!
– Нет. – отрезал тот, посмотрев на Данилу, как на идиота.
– Я тут уже неделю. Вон видишь огни? – он указал рукой в сторону шара. Далеко за забором виднелись пять огоньков. – Мне кажется, это оттуда шаром управляют.
– Да это фонари, Валера! – вмешался мужик из толпы.
– Сам ты Валера! Это единственные электростоблы здесь! Кому нужны фонари в тундре, в лесу этом, сам подумай!
Вокруг действительно не было ничего, кроме леса, уже знакомого поля с забором и крутого утеса справа от толпы.
Ни избушки, ни охраны, ни шума воды, ни признаков цивилизации. Только новые знакомые у костра – человек тридцать, печеная картошка и ночь.
«Неделю они уже тут. Минимум. Не по своей воле. Слабо верится, что они так глупы, что не могут сбежать», – пытался оценить ситуацию новенький.
– А что с браслетом? Он реально током бьет?
– А ты еще не испытал на себе? – удивился Данила. – Мне сразу повезло, с первой пробежки. Он пульс замеряет: пока бежишь, пульс поднимается. Как дойдет до предела – тебя током бьет, падаешь в конвульсиях. Если шар мимо пролетел – тебе повезло. А если ты по прямой от него бежал – тогда прощай!
– И какой предел?
– Не знаю, мы тут без тонометра бегаем! – бросил Данила.
– Отдыхать надо вовремя, – вмешалась девушка в длинном платье с красными славянскими узорами. Такие сейчас не носят. Разве только на тематических праздниках. Она представилась:
– Я – Алина. Ты как чувствуешь, что пульс ускорился – прыгай в сторону. У шара разгон большой, он пока остановится – ты отдыхай. Чем выше скорость набрал – тем больше отдохнешь потом. Но не перегибай – следи за пульсом.
«Гонки со смертью. Наперегонки с адекватностью» – бережно царапал Итор заметки в блокноте:
– Выживу – напишу книгу. А не выживу – пусть найдут мои заметки и напечатают.
Он был нелепо худой, щеки его провалились, одни глаза – огромные, серо-голубые – внимательно наблюдали за всем вокруг. Взгляд его был чаще всего удивленным и немного безумным. Смотрел он всегда сквозь человека, будто ловил сигналы из космоса о законах мироздания – и тут же писал их в блокнот.
Алина была на фестивале хороводов и русского фольклора. Ехала домой и уснула в поезде. Очнулась, когда палачи бросили ее на поле.
Итор воевал. Был на задании в разведке. Как отключился, не помнит. Пришел в сознание, когда его тащили, схватив за руки и за ноги незнакомые люди этого плена, спасая от шара. Итор испугался и, пытаясь сопротивляться, пнул мальчишку лет шестнадцати – тот упал и погиб под титановым прессом. С тех пор Итор каждый день молится за него и просит прощения…
– А как я сюда попал? – спросил Никифор, доедая последнюю картошку.
– Палачи принесли. Они с мешками на голове заходят тут… Доставка новеньких!
– И часто доставка?
– Да каждый день.
– Шар ночью не катается?
– Нет, стоит до рассвета, – вразброс отвечали люди в толпе.
– С первыми лучами солнца мы снова будем умирать, – подметил Итор и полез в блокнот записать эту мысль.
Никифор рассуждал:
– Так, сегодня 10 августа. Рассвет будет примерно в 4:50, заход где-то в полдевятого, наступление темноты в девять. Значит, с каждым днем он будет останавливаться на две минуты раньше, и начинать движение на две минуты позже. Это почти плюс пять минут отдыха в сутки…
– Ты что, астронавт?! – с неподдельным восторгом воскликнула девочка-подросток, которая обещала ему картошку на ужин, и, увидев непонимание в глазах окружающих, быстро поправилась:
– Ой! Астролог!
На поле раздался смех. Избитые, уставшие и сытые люди без будущего цеплялись за жизнь с помощью маленьких и неуклюжих шуток, с помощью детей и доброты, с помощью романтики и философии, с помощью науки и фантазии…
Даша – так звали девочку – была превосходно мила в своей глупости и вызывала у Никифора шквал чувств. Возможно, если бы его дочь родилась тогда, пятнадцать лет назад, то она была бы похожа на Дашу. Возможно, однажды, она бы выдала что-то подобное или даже покруче. А он по-отечески мудро объяснял ей, как устроен этот мир, учил бы говорить слова правильно и очень любил бы ее…
С улыбкой под смех компании, он сказал:
– Дашенька, это астрономы изучают. Но не обязательно быть астрономом, чтобы знать, что дважды в год происходит солнцестояние: зимнее и летнее. Вот, 22 июня – самый длинный день, после этой даты солнечный день становится короче каждый день примерно на четыре минуты. Солнце садится раньше на две минуты, а всходит позже на две минуты. Поэтому к декабрю день совсем короткий – в нашем краю семь часов всего. С девяти до пяти. А потом, после 21 декабря, день начинает прибавляться, – он говорил это так бережно и уважительно, не оставив Даше причин обидеться на их смех или стыдиться собственного незнания. Он всегда знал и помнил, как ранимы подростки, особенно девчонки.
И она не обиделась. Хотя было видно, что ей немного неловко:
– Я надеюсь, мы не останемся здесь до декабря… Нас же должны найти… Они привозят новеньких каждый день, оставляя и оставляя новый след! Ведь нас ищут, точно ищут! Вы представляете, сколько заявлений в полиции?! Вся Москва уже на ушах – так бы сказала мама…
В глазах девочки засверкали слезы, и дрожащий голос выдал на слове «мама», как сильно ей одиноко, страшно и грустно здесь с незнакомыми людьми… Даже если они стараются держаться сильными, даже если они относятся к ней бережно и с теплом… Ей очень хочется домой, к маме… И она заплакала. Алина обняла девочку, крепко прижав к себе, и Даша зарыдала в голос.
Люди молчали. Каждый плакал о своем. Кто-то глубоко внутри себя, а кто-то не пряча слез. Кто-то сожалел об упущенных возможностях – поговорить с близкими и посидеть в теплом кругу, и обняться, и проститься, и простить… Как далеко сейчас это все: семья, дом и даже кот, за которым так не хотелось убирать разбитые цветочные горшки – даже он, пушистый и наглый, невыносимо далеко, и не понятно, удастся ли погладить его еще хотя бы раз в жизни, ощутить своими руками его мягкую шерсть и мурлыкание…
Одни сожалели о том, что сделали. А другие – о том, чего так и не сделали. У каждого своя боль.
– Ну, скинут нам теплое, если доживем до декабря... – Предположил седой мужчина из толпы.
С утеса каждый вечер на поле пленным скидывали мешок картошки и воду. Иногда скидывали дрова. За попытку побега били током браслеты. Снять крепкие металлические оковы никому ни разу не удалось.
Однажды, люди сделали ров, чтобы прекратить проклятый бег. Но когда в нем спрятался от истязаний парень Костя, то его браслет включился и не переставал отдавать разряды тока, пока Костя не погиб. Спасти его никто не смог – да и не осмелился бы. Случайность это или закономерное наказание за изобретательность, никто не знал. И ни один пленник не пожелал выяснять этого ценой собственной жизни. Костю похоронили прямо там – в канаве, что должна была стать ему убежищем и сохранить жизнь. Ров засыпали. А вокруг Костиной могилы выросло кладбище. С тех пор несчастные «играли по правилам» и без хитростей.
Глава 2
Следующий день начался бодро. С первым движением шара раздался громкий задорный свист. Это был Павлик, он всегда просыпался до рассвета и отважно брал на себя роль вожатого и первого будильника.
– Паша! Небось уже и чайник поставил! – смеялся седой мужчина.
Конечно, никакого чайника, как и чая, в лагере не было. Но пленники подбадривали друг друга шутками и мечтали о малом. Это придавало им сил разнообразить свое жалкое выживание.
– Эх, сейчас бы удочку! И речку. Утренний улов самый вкусный. Меня мелким отец брал на рыбалку, всему научил. Теперь я уже сам – каждые выходные еду на озеро ночевать, чтобы первую утреннюю рыбу поймать. Вкуснее завтрака нет, чем свежая запеченная на костре рыбина, которую ты своими руками…! – он могущественно поднял свои большие сильные руки в воздух, посмотрел на черные ладони в саже и расстроено повернулся к Никифору:
– Глянь, че у меня на лице? Чумазый?
Никифор улыбнулся: все лицо Павлика было щедро измазано сажей. И ответил:
– Ну, немного.
(конец бесплатной версии электронного варианта)
– Эх, сейчас бы в речку! Самая первая водица утренняя – она почти как святая. Чистая, освежает… Искупнулся и пару лет скинул!
Между тем, шар уже на большой скорости катился к их еще теплому лежбищу, где несколько минут назад они расслабленно и доверчиво спали, досматривая сны…
– Доброе утро! – закричал Данила, собирая с травы свои вещи, – всем сегодня желаю выжить! Кто не выживет – убью! – он засмеялся и побежал в сторону от стремительно приближающегося шара. Многие уже успели разбежаться по сторонам.
Вдруг все заметили, что шар снижает скорость. Это значило, что он выбрал жертву и сейчас будет преследовать ее. Сменил направление и покатился за Данилой.
Тогда седой мужчина бросил сворачивать свои вещи и сел на куртку, на которой спал:
– Господи, как я устал! От этой неопределенности, от картофельной диеты этой, неужели я так и сдохну тут – грязный, вонючий, избитый, голодный и не выспавшийся?!
Безнадега пронзала тела всех, кто слышал его слова. И подбадривать его никто не спешил – они тоже устали. Они тоже хотели бы завтракать на своих кухнях, а не бегать от смерти с утра вместо душа. И Никифор не хотел тратить сил даже на слова поддержки, но внутри чувствовал, что должен что-то сказать, хотя бы из уважения к старшему:
– Тебя как зовут?
– Седой. Раньше Серый был. Серега я.
– У тебя семья есть?
– Есть. У кого ее нет? Я же не из яйца вылупился.
– Серый, ты не отчаивайся, вспоминай близких, так легче будет.
Седой хмыкнул в ответ и замолчал, изучая взглядом свои ботинки. Они были пыльные, и на правом башмаке сбоку оторвалась подошва.
– А ты Никифор, верно?
– Так точно!
– Знаешь, у меня дома есть фотоальбом с черно-белыми фотографиями – у всех седых дома такие есть. И однажды я сложил из этих фотографий пасьянс – выложил по порядку всех родственников от прадедов до внуков. Ну, так, хоть посмотреть, как это выглядит - МОЯ СЕМЬЯ. И я насчитал 29 человек – это ближайшие родственники с сестрами, дядьками – тетками, племянниками, родителями – моими и жены. Дети наши. И я представил, что было бы, если бы мы все собрались за одним столом. Угадаешь, что было бы?
– А что было бы?
– Высочайшее напряжение! Такое огромное, что его не выдержали бы даже стены! И был бы большой бада-бум!
Никифор с непониманием смотрел на Седого и будто ждал пояснений.
– Да…Такие вот у нас отношения в семье, – он вздохнул тяжело и с сожалением, – Воюем всю жизнь. Я думал, это я один дурак такой, а когда карточки разложил – все как на ладони стало понятно. У жены родители развелись, десять лет жили, как соседи. Мои родители развелись – дрались знаешь как? Бабушка с дедом не разошлись – но она плакала каждый день… А когда он умер, то первое, о чем она попросила: «Не хороните меня с дедом только! Они со свекровью меня при жизни достали! Положите меня с теткой!». Другие дед с бабкой тоже не ужились, разошлись. С братом я - как подрался 20 лет назад, так и не общаемся больше. А с женой… У жены все примерно так же в семье… И вот мы с ней уже сорок лет собачимся. Любим друг друга, но ругаемся каждый раз чуть не до развода… Мы как два локомотива, которые ПОКОЛЕНИЯМИ шли на топливе гнева, правоты и претензий – а теперь нам надо бы тормозить, а мы не знаем как. Если одного понесло, то и второго…
– И что, прям ни одного примера не было счастливой семьи?
– Не-а, ни одного. Даже соседей дружных не было. У нас горе – они посмеиваются, издеваются. А сами-то жили как? Пьянки да скандалы…Счастливые люди так не живут.
Никифор понимал, как тяжело у Седого на душе. Казалось, тот даже скучает по этим временам… Вернее, бережет в памяти то, что с ним было. Ведь другого ничего не было, а помнить детство и свою семью – хочется.
– И потом, знаешь, я ведь долго думал, что у меня просто жена – дура. Что это она во всем виновата, пилит меня, взбалмошная… И вот, спустя сорок лет брака меня осенило – мы просто не умеем жить МИРНО. Договариваться не умеем. Нас не научили! Мы даже не знаем – КАК ЭТО! Не орать по каждому пустяку, а прощать, с пониманием, по-доброму объяснять… Ну, неоткуда нам это умение взять, понимаешь? Только иногда в кино показывают что-то, но как это в быту применить – не знаю… Хотел с ней поговорить – и сюда провалился. Как сквозь землю… Что за напасть…
Он еще помолчал и добавил:
– Поэтому, ты когда мне про семью сказал, мне еще тяжелее стало. Я всю жизнь думал, что весь мир против меня. Начиная с семьи. А когда понял, как жить надо – и жизнь закончилась. У меня теперь нет ничего. И ничего не исправить. Я сел в такси, ехал к жене – а приехал в плен…
Из разговоров людей Никифор понимал одно – никто не помнит, как оказался без сознания, никто не видел ни лиц, ни одной зацепки, чтобы понять, где они находятся, кто их сюда притащил, и как отсюда выбраться. Даже не факт, что они сейчас в Подмосковье. Вдруг Седой полез в нагрудный карман куртки, на которой сидел, и достал черно-белую фотографию:
– Вот они, любимые мои. Есть и у нас, седых, преимущество – мы свои фотографии распечатывали! А у вас все на телефонах. Вот, забрали ваши телефоны, и где они теперь? – он протянул Никифору потрепанную фотографию, на которой была изображена женщина с двумя детьми на руках. Они сидели в кресле, рядом стоял пузатый старый телевизор, накрытый кружевной салфеткой. Женщина чуть улыбалась и казалась очень серьезной и уставшей, ребенок слева, что помладше, смотрел в окно, а справа на коленях застыла в беззаботном детском смехе девочка с бантом:
– Самое лучшее время было, мы только поженились и сразу погодки родились. Я с работы приходил, они – меня встречать! Одна бегом, второй ползком, – на лице Седого расползлась улыбка. Он еще полюбовался родными и спросил:
– А ты женат?
– Нет.
– Ну, я вот тоже не могу представить всю свою родню за одним столом – вмешался Павлик. – Наши жили дружно, но в разных городах.
– Может, в этом и секрет? Чем дальше – тем ближе, – засмеялся Седой.
Вдруг на поле раздался крик: «Тащуууу!» – так кричали те, кто спасал пострадавших, взвалив их на себя и убегая из последних сил от шара. Этот крик означал: «Мой пульс на пределе, сейчас меня ударит током, и мы погибнем вместе! Помогите!». Иногда люди держались вместе, спасали по трое – пятеро. Пока остальные сидели и восстанавливали силы и пульс. Так кричали те, кто понимал, что не справится без подмоги, так объявляли о последней нужде перед смертью – нужде в поддержке.
Трое мужчин кинулись на помощь. Недалеко от них, метрах в пятидесяти, спасалась от шара девушка в лохмотьях, вскинув себе на плечи Алину. Вдруг девушка спотыкнулась и полетела на землю вместе с подругой. Никифор увидел все, как в замедленной съемке: никого тут не было минуту назад, а теперь как в боевике в куче пыли девушка в неприглядной одежде пытается увернуться от смерти. Шар почти настиг их, когда она рывком оттолкнулась рукой от земли, скинув с себя подругу в сторону, и сама навалилась на нее спиной в последний момент, избегая гибели. Шар прокатился так близко к ее телу, пугая непредсказуемостью – прямо вдоль ее ног, живота… И прошел прочь, ударив ее по щеке и в нос. Она закричала. Раздался щелчок, и браслет на ее запястье предательски затрещал, отдавая разряды тока и без того уставшему и раненому телу девушки. Касание рук – и ток перекинулся к телу подруги, которая уже давно была без сознания, получив разряд от своего браслета четверть часа назад. Их скрутило и затрясло в судорогах. Вскоре ток прекратился. Они без движения лежали на земле и дышали. А шар медленно остановился и направился обратно к ним…
Никифор с Павликом схватили девчонок и побежали в разные стороны, а Седой внимательно наблюдал, в каком направлении покатится шар на этот раз, чтобы быть на подхвате и забрать девушку себе, если ее спаситель устанет или не сможет продолжить бег.
Он остался на том месте, где только что на земле лежали девушки и увидел, что шар, не меняя направления, возвращается прямо к нему. Тогда он сделал пару шагов влево и продолжил наблюдать: шар притормозил и сменил направление за ним. Седой понял, что теперь цель – он сам. Смирился и стал передвигаться от шара по своей тактике - «береги силы». Сначала он передвигался шагом – то влево, то вправо. Потом вынужден был ускориться, поскольку и шар будто прибавлял мощности. Это было похоже на игру, только на выживание. Будто кто-то где-то далеко с пультом в руках управляет шаром и, набираясь сноровки, начинает действовать на опережение, подгоняя человека и заставляя его бежать. Потом герой гибнет. Либо спасается. Либо, за мгновения до смерти, ему повезет быть спасенным кем-то чужим, но милосердным и отважным. И все начинается сначала, будто один неведомый жестокий игрок передает джойстик от титанового шара-убийцы другому…
И снова жертва, шар, бег. Жизнь либо смерть. Повезет или нет. Хватит тебе сил или ты упадешь и сдашься.
И так весь день до самого заката. А потом похороны погибших. Ужин и разговоры у костра. Сон под открытым небом. Заводить здесь дружбу было практически бессмысленно, потому что каждый понимал: у них нет будущего здесь – в плену. В любую минуту друга может не стать. И нужно быть к этому готовым. А разве можно быть к этому готовым?
Летний вечер и похороны
– Алинка! Ты как? – Никифор позвал ее, чтобы помочь прийти в чувства. Та была слаба, но откликнулась:
– Нормально…
Даша принесла воды, и они дали ей попить.
– Эй, тебя как зовут? – бережно потрогал за плечо он вторую девушку.
– Ева, - еле слышно прошептала она.
– А почему у тебя такой странный прикид, Ева? – влез Данила и получил в ответ недовольное шиканье и грозные взгляды из толпы.
– Шар по руке проехал. Что у меня с пальцами? – не открывая глаз, спросила Ева.
Никифор осмотрел руку и попросил Еву согнуть пальцы. Боль и отек сковывали ее движения, она корчилась и прерывисто вздыхала, но так и не смогла дать хоть какую-то амплитуду окровавленным и грязным пальцам правой руки.
– Надо промыть раны. Открытого перелома я не вижу, но раз пальцы не шевелятся, может закрытый…
Девушкам дали отлежаться и оказали помощь, какую смогли в полевых условиях. Павлик – высокий широкоплечий любитель рыбалки лет сорока пяти – смастерил лангету для Евы и привязал ее к руке, притянув лоскутом, который оторвал от ее же безобразных юбок.
Где-то справа шар гонял сначала Седого, потом компанию молодых ребят, а потом и Никифора. В самый солнцепек он бегал от титана больше часа, вспотел, разделся до трусов и маялся одышкой. С ним почему-то шар не был так скор: нерасторопно он менял курс, то приближаясь, то отдаляясь от жертвы. Будто он и сам уже устал, хотя это абсолютная глупость для бездушного устройства на управлении.
Алина с Евой до самого вечера оставались в безопасности и к ним он больше не приближался. А вот парню из Воронежа сегодня не повезло - он погиб. Его звали Женькой и было ему всего двадцать три. Он мечтал заработать много денег, чтобы уехать на острова – жить у моря и заниматься серфингом. На доску он ни разу в жизни не вставал, но полагал, что это чуть сложнее, чем кататься на лыжах…
Днем погибших не хоронили, чтобы не тратить сил. Ведь шар мог настигнуть и заставить бежать в любой момент, а к этому нужно быть готовым – как физически, так и морально.
Сегодня вечер наступил быстро. Шар замер прямо под утесом, с которого после заката неизвестные скинули два мешка – с водой и с картошкой – и удалились в темноту.
Женьку похоронили на восточной стороне поля, как и всех остальных, кто погиб прежде. Алина сказала кроткую речь, мужчины закопали тело, и все побрели к костру – они устали. Они хотели есть и спать.
Двадцать девять человек шли в темноте с потухшими глазами. Шли отдохнуть и покушать перед смертью, которая завтра снова будет их преследовать.
Казалось, никто из толпы не надеялся на спасение – голодным и обессиленным это почти невозможно. Хотя в иных сердцах и не угасало пламя любви к жизни.
Сегодня не привозили новеньких. А это значит, что на крошку еды всем пленникам достанется чуть больше, чем могло бы…
– Хорошо, что сегодня никого не приволокли. Может этому счастливчику удалось сбежать от извергов… - размышлял Павлик в летней тишине теплого вечера.
– Или он тупо не доехал и скончался по пути – сказал Данила, – повезло!
Даша шла следом и недовольно закатила глаза после его слов, громко цокнула, но ничего не сказала.
Потные и грязные люди расположились вокруг костра. Они мало говорили. Седой завалился подальше от огня – ему было жарко. Он лег на спину, закинул одну руку за голову, и, взглянув в звездное небо, закрыл глаза.
Тетя Тома
Весь день Седой то и дело возвращался в памяти к утреннему разговору: Никифор был так удивлен, что у него нет ни одной приличной семьи, с которой можно брать пример, что Седой уже и сам в это не верил. И подсознательно весь день искал и искал ее в своей памяти. День закончился, и наступила ночь. Он расслабился и лежал не земле, то всматриваясь в высокое небо, то закрывая глаза от усталости, и ждал ужина.
И вдруг в его памяти раскрылось светлое воспоминание, тот самый ценный пример. Раскрылось, как из надежно запертой шкатулки, в которую его поместили, дабы оно не выбивалось из привычного течения мыслей…
Он вспомнил семью друзей своей тетки. Он был мальчишкой лет девяти и видел их редко, может раз в год, если повезет. И каждый раз любовался: она – Тетя Тома – была невозможно ласковой и доброй, всегда семенила благодушными словами в адрес каждого, особенно мужа. Он же - Дядя Толя - напротив, был излишне серьезен и вечно хмурил брови. И Серегино сердце она растопила – ее нельзя было не любить, ее нельзя было не слушать, потому что все ее фразы начинались со слов: «У, ты мое солнышко, у, ты мой золотой»! Или: «Вы только посмотрите, как хорош, Сережка! Ну, гордость ты наша»! Или попросит подать ей компот, а потом: «Да ты ж мой хороший! Ой, растет мамин помощник, дай Бог тебе здоровья!». И она, вся такая сказочная и добросердечная – никак не вписывалась в этот мир. Тут за столом обсуждалось всякое, взрослые пили, играли в карты. И она вместе с ними – и пила, и играла. И продолжала, и продолжала обнимать всех словами! Вечером тетя Тома просила чай, брала мужа под руку, и они удалялись из квартиры под ее воспевания: «А как посидели-то, Любанька! Спасибо тебе, кудесница ты наша! Такой стол накрыла! Ой, а Сережка ваш как вырос! Совсем жених! Скоро приведет невесту!» Все смеялись, а тетя Тома не останавливалась: «Сереженька, выбирай только по любви! Красота увядает, а любовь остается! Вот, посмотри на меня, я уже старенькая стала, морщинки, а мужа до сих пор люблю!» - и снова раздавалась новая волна смеха нетрезвых взрослых, все хохотали и что-то шутили в ответ, вроде: «Да и он не Ален Делон!» или «ты выиграешь любой конкурс красоты, если передашь жюри свою настоечку!», и она хохотала, и дядя Толя улыбался, и под этот гогот закрывалась дверь.
И она махала рукой, стоя у лифта, и приговаривала: «Ну, все! Люблю, целую, пишите письма!», и все снова хохотали, потому что никаких писем никто не писал – они вместе работали и созванивались по домашнему телефону. Это тот, что на проводе.
Прожили они лет сорок. Она ушла первой. А дядя Толя тосковал о любимой супруге полгода и ушел следом.
Светлые, счастливые миги детства объяли Сергея теплым, согревающим облаком. Уставшие мышцы его расслабились, а тело будто растворилось в теплой дымке воспоминаний. Его душа согрелась. И он уснул.
Глава 3
На всей земле утро начинается с рассвета. Так и здесь – солнце всплыло над горизонтом и блеснуло первыми лучами. Утренняя прохлада приятно касалась тел пленных и сползала на землю, словно помогая людям проснуться.
К полудню земля прогреется так, что об нее нельзя будет остудиться, а в условиях поля, без единого укрытия, это целое испытание. Будет жара. Может, +30. Этот август выдался огненно-жарким.
Люди встали и разбрелись по полю, стараясь держаться у забора – здесь спокойнее, ведь со спины никакой опасности нет, а хороший обзор позволит сразу среагировать, когда кому-то нужна будет помощь.
Никифор уже закончил утреннюю пробежку к южной части этой арены смерти - здесь шар настиг женщину с ребенком лет пяти. Она вскинула его на спину и бежала. Мальчишка обнимал мать за шею, и, крепко прижавшись, кричал за спиной со страху: «Тащууууу!». Он знал правила игры – если ее сердце будет бьется сильно, то их двоих ударит током ее браслет. Они могут погибнуть. Он знал пароль – один для всех несчастных бегунов в оковах этого плена – «Тащууууу!». Слышится разборчиво по всему полю, как бы далеко его не кричали, и работает как команда «Встали! Побежали! У кого есть силы? Я в беде!». Услышав зов, Никифор бросился на помощь, которая, слава Богу, не пригодилась. И когда шар миновал и укатился прочь, Никифор заговорил с Машей:
– А вы чего вдвоем? Я бы держался поближе к остальным.
– Да мы отошли прогуляться. Как-то даже не поняли, когда он успел нас догнать…
– Мама! Смотри, какое дерево! Я хочу туда залезть!
За забором рос огромный старый карагач, высотой метров пятнадцать. Его толстые корневища волнами возвышались над землей, а некоторые проросли и на поле, нырнув под забором в землю.
До дерева с поля было не достать. Даже если протянуть руку сквозь прутья забора, то между пальцами и его стволом все равно останется большое расстояние. Может быть метр.
– Солнышко, ну оно же за забором…
– Да нет! Смотри! – мальчишка указал пальцем вверх.
Высоко над землей сквозь забор прорастала толстая кривая ветка. Как воровка она прошла между прутьями, растянувшись вдоль забора, и грелась на солнышке старой корой. Сучки ее были обрублены, но то, что она была крепкой – не вызывало сомнений. Как и то, что попала она сюда незаконно.
– Смотри! Дерево на свободе, а не в плену, как мы, но подает нам руку свою деревянную! Подсади меня туда! На ветку!
– Миша, там забор совсем близко, это опасно! Помни, ток бегает по железу! И если кого-то ударит током, а он будет держаться за забор, то ударит и тебя!
– Ну, мааааам! Ну, пожалуйста! Я и так тут не гуляю!
– Как это «не гуляю»? Да мы живем на улице!
– Нет, не так не гуляю! А как на площадке не гуляю! На качелях не катаюсь, карусели тут нет, мне скучно! Ну, подсади меня на ветку, ну пожалуйста! Я аккуратно! Я не буду трогать забор, обещаю!
Мальчишка заплакал и был полон отчаяния. Кончено, все устали тут на поле маяться однообразием, а ребенку это еще сложней. В карагаче он увидел и чудо, и сказку, и добровольного пленника с деревянной рукой, и турник, и смотровую башню, и новую цель, каких тут немного…
Скудные запасы его развлечений уже давно были перепробованы и стали неинтересны. Миша кидал камушки. Потом кидал их в собственный ботинок. Миша плел браслеты для мамы из травы. Миша собирал листики разного размера и нанизывал их на палочки – и высадил целый сад деревьев-лилипутов! А потом этот сад раздавил шар...
Мишина мама держалась стойко и каждый раз предлагала сыну новую игру. То в слова, то в кенгуру. То он – повар, то танкист на воображаемом танке, то парикмахер… Когда мальчишке надоедало, подключались другие взрослые, по-доброму поддерживая его и разделяя с Машей ответственность за его увлечения… Одни рассказывали, во что они сами играли в детстве, вторые задавали вопросы и восхищались его непосредственными ответами. Миша был смышленым малым, очень интересным и рассудительным.
– Мишаня, погоди, не плачь! Я придумал, как безопасно поднять тебя на ветку! – поддержал мальчишку Никифор.
Мальчик застыл в ожидании, в его глазах вспыхнула надежда, а на щеках повисли забытые за ненадобностью слезы. Он не сказал ни слова, но всем своим видом вопрошал: «Как?». И Никифор не стал томить:
– А давай найдем предмет, который не проводит ток! Ты знаешь такие предметы?
– Да! Дерево! – Мальчик снова посмотрел на карагач, жалобно собрал брови и протянул: - Но мама мне его не разрешает!
– Погоди, а еще?
– Еще резина! И пластик! И тарелка еще! – увлеченно перечислял Миша.
— Вот! Я знаю одно место, где можно найти кусок резины! Мы привяжем ее к забору возле ветки, и ты сможешь безопасно облокотиться на нее. И сидеть на ветке, и даже лежать на ветке, смотри, какая она огромная! Да там целых два Миши влезут!
– И три! – обрадовался Миша.
Никифор взял мальчика за руку, и они вместе с мамой направились к восточной стороне поля. Там, возле могил, вчера бросили Женькины ботинки. Перед погребением Седой снял обувь с парня со словами: «На том свете они ему уже не нужны, а живым сгодятся».
На том же месте они обнаружили Седого и сегодня. Тот сидел на траве и надевал те самые ботинки.
– О, как! И ты за башмаками? – удивился Никифор. Подходя ближе, он увидел возле Седого его рваную обувь.
– Да вот - закончились мои черевички! – он показательно взял подошву, на которой болтался остаток его ботинка со шнурками.
– Ну, тогда дай нам свои! Тебе ведь старые не нужны? Нам для поделки надо, - Никифор улыбнулся и подмигнул Мише.
– Да забирай! Только далеко ты в них не убежишь! – засмеялся Седой.
Трое вернулись к старому карагачу. Никифор ловко влез на забор и, держась за ветку, привязал башмаки к забору шнурками. Потом помог залезть на ветку и самому Мише – тот облокотился спиной к подошве – безопасной и резиновой – и ликовал:
– Мама! Смотри, какой я большой! У-у-у-у!
– Держись аккуратней, сынок!
– Да я держусь! Я не касаюсь забора, смотри! – мальчишка поднял руки и ноги, показывая, что сидеть на ветке ему удобно.
– Спасибо, – обратилась Маша к Никифору. Ябы не додумалась до такого… Теперь он в безопасности, и мне будет легче бегать без него…
Помолчала и добавила:
– Миша, если шар покатится за мной, ты должен сидеть на ветке до тех пор, пока я не приду за тобой и не сниму тебя. Ты понял?
– Понял! Я буду следить за ним отсюда!
Мальчик тут же увлекся новой игрой, превратив детские ручки в бинокль, и глядя вдаль, сообщал кому-то об обстановке по воображаемой рации.
У вас освобождение от суеты
Маша и Никифор сели чуть поодаль и разговорились по душам. Здесь оказалось неважной информация, которой мы обычно делимся друг с другом в обычной жизни: кем ты работаешь, где живешь, какие у тебя планы и марка машины. Здесь люди говорили о действительно важном. О том, что на душе:
– Однажды, когда Мише было года три, мы собирались в садик и он не хотел надевать шапку. За дверью – декабрь, минус двадцать. Я пошутила: «Ну, тогда придется оставить голову дома, а то уши замерзнут!». И вдруг он ка-а-ак заревет: «А если я захочу поцеловать тебя?! Если ты мне голову отрубишь, я не смогу поцеловать тебя!». Я застыла в шоке. Мне хотелось зарыдать вместе с ним, мне так стало стыдно! Как я могла такое ляпнуть? Почему я не нашла в себе силы по-доброму или как-то игриво надеть ему шапку? Я даже не знала, что он имеет такое понятие – отрубить голову! Мы берегли его от жестоких мультиков и сказок… Но от собственной жестокости и черствости я его не защитила…
Это ведь всегда проще – быстро сделать, как надо, напялить через силу или запугать, не разбираясь… А знаешь, что самое страшное? Мы этого не осознаем. Потому что всегда торопимся. На автомате, по привычке. И это не от того, что у нас много работы! Не от того, что пробки! Мы просто так привыкли! Как биороботы. Спешим, спешим, и даже если ты все свои дела сделаешь, и даже если ты уволишься – ты все равно будешь торопиться по привычке, бежать без оглядки, без передышки… Здесь я впервые осознала, что торопиться мне некуда. Есть он – мой сын. И я. И немного времени побыть вместе. Хотя бы сейчас.
– Как вы тут оказались?
– Мы попали в ДТП. В последнюю секунду перед тем, как врезаться в столб, я подумала – вот и все. Столько пронеслось перед глазами, вся моя жизнь, родители, недописанная книга, муж, с которым мы так ни разу и не съездили на море, сынок… А потом я очнулась тут – и это был подарок. Будто мне дали второй шанс. Любить его по-другому, как положено, без помех, без прочей суеты. Хотя бы его… И каждый новый день здесь - как подарок.
По ее щеке скатилась слеза:
– Я сочиняю ему сказки. Хорошие, добрые сказки, и я уверена, что он выживет. Пусть он запомнит как можно больше прекрасного обо мне, о нас, о мире… Пусть он будет другим, не таким, как я, а лучше. Пусть он никогда не торопится жить. Пусть смакует каждый миг и проживает его на полную, достойно…
Тяжелые чувства поднялись в грудине Никифора и подкатили к самому горлу. Он понимал, что никакие слова поддержки не изменят правды: они в плену и никто не знает, что их ждет.
– Я обещаю, что буду рядом. У тебя отличный мальчишка. А ты – лучшая мама для него. Поверь, с этой ролью никто бы не справился лучше тебя! Поэтому Бог доверил этого ребенка именно тебе! Я точно знаю.
Я прав или сдохну
Этот день до самого вечера ничем не отличался от других. Титановый убийца летал по всему полю, разгоняясь до огромной скорости. И каждый раз казалось, что он не сможет остановиться и протаранит забор, но всегда, как по волшебству – он всей своей титановой мощью тормозил и продолжал миссию – давить людей, которые сдались или отключились под разрядом тока. Сегодня еще никто не погиб.
Никифор присел на траву отдышаться. Жгучее солнце сжалилось и поугасло, стало ощутимо прохладнее. Приближался вечер.
– Че, набегался, старый? – рядом плюхнулся Данила.
– Я не старый.
– Но уже и не новый! – засмеялся Данила и подмигнул, сложив пальцы правой руки пистолетом, что означало дружелюбие и превосходство одновременно.
– Домой хочу, - сказал Данила, откинувшись на спину, и распластался на земле. Шар был далеко, и можно было ненадолго расслабиться.
– А что там у тебя … Дома?
– Жизнь… Комфортная квартира в Москве, ванная, все удобства. Работа в офисе. Вечером я любил закинуть в духовку крылышки в остром соусе, включал любимый сериал и ни о чем не думал…
– Это не жизнь. Так…Время провести, - Никифор повернул голову влево, внимательно наблюдая за пострадавшими. Они сидели поодаль и тоже отдыхали.
– Ну да, здесь-то повеселее будет бегать! Ты сам откуда? Из леса? Если да, то для тебя ничего и не изменилось!
– Твое уязвленное эго тебя погубит, - засмеялся Никифор по-отечески.
– Так это ты первый начал! Я помыться хочу нормально, я домой хочу! Там, в том мире – стабильность, а здесь? Здесь только ты меня стабильно бесишь.
Никифор рассмеялся уже в голос, но все так же по-доброму, будто он – взрослый, а Данила – подрастающий ребенок. Хотя разница между ними была не более десяти-пятнадцати лет.
– Здесь тоже стабильность, Дань. Тебя стабильно каждый день пытаются убить и кормят по вечерам картохой. И потом, смотри: до вечера ты бегаешь, как белка в колесе, чтобы выжить – ведь и в городской жизни у тебя так было. Только с ванной и острыми крылышками по вечерам. Переутомился – выгорел. Вовремя не остановился – умер. А этот шар - чем он отличается от твоего директора в офисе? Ты и от него так бегал, когда дедлайны горят, а рабочие задачи не выполнены. Вон, смотри: пока он догоняет твоих товарищей, ты можешь расслабиться и отсидеться. Ты и в Москве так жил.
– Ты че, блин! – Данила закричал от обиды и со всей силы врезал Никифору в плечо. Лицо его стало красным, глаза налились слезами, на лбу выступил пот. Парень соскочил и поспешил удрать. То ли, чтобы не показывать слез, то ли от страха получить сдачи, но вдруг повернулся и закричал:
– Ты ничего обо мне не знаешь!
– Мне достаточно того, что я вижу. Еще раз так сделаешь – получишь.
Тем временем шар направился в их сторону. Никифор вскочил и успел пробежаться, как услышал треск тока – сработал браслет у Данилы. Молодое поджарое тело упало мешком на землю. Шар устремился прямым курсом к нему. Уязвимый и беззащитный Данила лежал без сознания и недолго оставался в опасности – Никифор закричал: «Тащууу!», предупредив остальных, а сам кинулся к парню, взвалив его себе на спину, и устремился к солнцу…
Вечерело. С западной стороны поля сидели отдохнувшие люди. Они имели возможность отдышаться вот уже минут сорок. Возможно, там найдется кто-то, кто в силах помочь им…
Закатное солнце разукрасило небо в розовый. Синий купол догонял огненные уютные краски, будто намекая, что все заканчивается – и этот день тоже скоро будет окончен. Где-то далеко на горизонте сидели люди с потухшими глазами и не видели этой красоты – прямо за их спинами небесный художник разбросал сочные цветные облака вокруг пылающего шара… Солнце никогда не устает. Оно греет нас… И травы, и землю… а мы – люди - жалеем теплого слова. Мы остываем от малейшей обиды, от собственной гордыни…
Он бежал, дышал и думал: «Парень перенервничал, вот и пульс участился. Ведь и так было видно, что он нервный, что я вечно лезу со своей правдой! Правдоруб! Душегуб! И помощи нет, никто не бежит навстречу - все устали. Следить за пульсом, следить за пульсом!» – повторял он себе. Силы уходили, пульс учащался, а шар уверенно и неумолимо катился за ними, слышно было, как он давил траву и камни по пятам, будто прямо за головой. Казалось, вот-вот он прижмет ногу, а следом и самого Никифора с другом на плечах – к земле навсегда. Впечатает в века эту ссору, оставив в доказательство два изуродованных тела на летней траве.
«Тащууу!» – издал последний истошный вопль из самой грудины Никифор. Последним его чувством стал страх. Страх не успеть исправить ошибок. Отчаяние и страх НЕ ЖИТЬ. «Я не выживу. Я так и не научился поступать по сердцу - ЛЮБЯ. Ни с одним человеком я не научился обращаться ЛЮБЯ. Даже с собой». Стрекот браслета, сокращение мышц, темнота. Тишина.
Смерть. Перезагрузка
«Для психики человека увольнение с работы приравнивается к смерти. Как и развод. Потому что это - конец одной жизни и начало другой. Страх неизвестного – вот почему мы так тянем с заявлением, терпим неудобные условия, годами откладываем это решение... Нам просто подсознательно очень страшно умереть.
И такие же маленькие смерти мы переживаем, когда меняемся. Когда растем. Когда отказываемся от старых привычек поведения в угоду новых: перестать качать правоту, перестать казаться, перестать доказывать миру, что он тупой, а ты умный… Это сложно, потому что надо умереть ТАКИМ – сварливым, агрессивным и родиться ДРУГИМ – дипломатичным, тактичным, уверенным…» – Итор отвлекся от блокнота и посмотрел на ребят.
Два тела криво лежали на земле. Руки и ноги их разбросаны в разные стороны, всюду ссадины и синяки. Лица уставшие, несчастные и пыльные. Вокруг них стоят люди и обсуждают случившееся:
– Мда… Повезло так повезло… - сказал кто-то.
– Нет, вы видели! Всего какой-то миллиметр!
– Я в шоке… Давайте хоть оттащим их…
– Куда? Сами очнутся и оттащатся! Мало я натаскал сегодня?!
Вдруг Никифор открыл глаза и захрипел. Люди оживились.
– Где я? Что со мной?
– Ты в раю! Пончик будешь?! – засмеялась Даша.
Люди заулыбались, а Никифор зажмурился, пытаясь вспомнить, как отключился.
– С вас хоть кино снимай! – объяснял Павлик – Сначала ты бежал, и твой браслет сработал одновременно с последним лучом солнца! И шар остановился, когда вы упали на землю! Вон, смотри, где он встал! Прямо у ног твоих! Как такое возможно? Везунчики, ей Богу!
Никифор приподнялся и огляделся: рядом лежал Данила, а над ними угрожающе навис огромный черный шар. Второй счастливчик еще не пришел в себя, но его грудная клетка поднималась дыханием, а значит, он выжил.
Вокруг них собрались все пленники с поля, и сегодня – не ради похорон. Они созерцают Жизнь! Жизнь выжившую, сохраненную, сбереженную в хрупких человеческих телах. Они ликуют, они радуются – уставшие и голодные, они из последних сил добрели до центра поля, чтобы увидеть, как маленькая удача, как вовремя ушедший луч солнца сохранили две огромные человеческие Жизни. Две важные судьбы двух неповторимых людей – Данилы и Никифора.
Да. Для Никифора сегодня случилась смерть. Она случилась с ним за секунду ДО удара током – когда он понял и осознал всю свою убогость перед обстоятельствами. Свою беспомощность в горячем конфликте. Свое малодушие и бессердечность: неумение управлять собой может стоить Жизни. Правота может стоить Жизни. И не одной! И не только здесь – на поле, но и в обычной жизни, наполненной работой, бытом, кучей желаний и разными взглядами разных людей, так не похожих друг на друга…
Он лежал и молился. Он молил благодарность Богу за шанс остаться в живых. За Великую возможность жить дальше и ни на секунду не винить себя за чужую загубленную жизнь.
Вот что становится важным, когда ничего нет: чистая Душа и Жизнь.
Сегодня он умер, чтобы стать иным: «Я больше никогда.!» – звучало в его мыслях.
И тысячи обещаний рассыпались хрустальными бусинами в Душе его – по всему телу. Обещаний, облаченных в чувства – уверенности и твердости, силы и стойкости быть надежным и преданным Богу и Жизни.
И ни слова больше не проронить против святого и зыбкого, уязвимого и слабого. Всему Воля Божья – и тем живы будем.
Свет, хранимый внутри, согреет любого заблудшего. И свет этот беречь – первая ответственность каждого, кто рожден на Земле.
Вечер у костра
Стемнело. С утеса скинули картошку, воду и дрова. Пленники расположились у костра.
Данила молчал, что было ему совсем несвойственно. Никифор пребывал в новых состояниях и привыкал к ним – держать фокус внимания на себе и на прекрасном. И не тратить сил на противоположное.
Люди, увидевшие на закате чудо спасения, сидели преисполненные радостью. Сегодня вместо копания могил, они сразу принялись за ужин. Не видеть смерть и не работать лопатой после заката – это, оказывается, огромное счастье, которое само по себе, в обычной жизни, к сожалению, не осознается.
Небо почернело, а звезды на его фоне казались ярче. Воздух стал холодным. Итор лежал у костра и любовался звездами. Одна светила белой синевой, другая сверкала и красным, и желтым, и голубым светом – все никак не унималась.
– Расскажи нам сказку про любовь, красавица! Так хочется думать о высоком! – нарушил тишину Итор, обращаясь к Алине. Она умела красиво говорить, любила фольклор, и речь ее была редкой усладой для современных ушей. Девушка улыбнулась и ответила:
– Хорошо! Устраивайтесь поудобнее, расскажу вам легенду о Мужчине и Женщине.
Легенда о Мужчине и Женщине
В одном священном городе жили люди, которые очень оберегали женщин. Они знали тайну: женщина - как кувшин со святой водой, если не расплескается, то всем хватит. Будет счастлива и сыта она – будет счастлив и сыт весь ее род. Поэтому, в том городе женщины одни даже на улицу не выходили – только в окружении и под защитой воинов. И самое главное, что они охраняли – это ее состояние. Ибо состояние женщины – это благословение всей ее семье.
Поэтому, ей подавали руку, защищали от невзгод, окружали заботой и вниманием – чтобы ни капли святости женщина не растеряла. Особенно ее охраняли от ненужных связей, пустых разговоров и сплетен – лишь только бровью поведет, мужчины вокруг нее вставали словно ограждение и никого не подпускали. К ней нельзя было просто так подойти, тем более нахамить или выругаться в ее присутствии – это считалось преступлением. Потому что любая грубость или недостойное проявление наносит огромный урон состоянию женщины, а вследствие и всей ее семье, будто пробивая к ней дорогу демонам.
И женщины об этой силе своей знали. И относились к себе со всей ответственностью: молились утром и вечером, не допускали злословия и дурных мыслей, внимательно следили за своими чувствами, а чтобы было легче пребывать в благостных настроениях – наряжались в красивые наряды, читали прекрасную литературу, взращивали в себе великую силу благодарности и уважения к мужу, к людям. И каждая занималась своим любимым делом. Одна любила гулять, другая – шить. На том и были счастливы жители города, когда в каждом доме цвела счастливая женщина.
Она готовит еду, украшает дом, заботится о детях и старших родственниках, заботится о муже – на это все ей должно хватать сил. Любить всех вокруг ТАК, чтобы они рядом с ней вдохновлялись на самые доблестные поступки, на достойнейшие мысли, на высокие чувства любви и благодарности, на создание шедевров и лучших изобретений! И мир будет прекрасен, и войн не будет. Вот в чем на самом деле служение женщины. Женщина – это непрекращающаяся молитва Богам. И то, о чем она думает, и то, что она чувствует – это и становится ее реальностью. И реальностью всех, кто живет рядом с ней. В священном городе об этом знали - помнили.
– Огооо, - искренне протянул Итор. Он задумался и был подкупающе удивлен.
– Агааа, - протянула в ответ Алина, видя его интерес, и продолжила:
- И правили в этом священном городе Мирный Король с Доброй Королевой. И была их любовь так сильна, что умерли они в один день. И остались у них семеро сыновей и дочь – красавица на выданье. Как положено, братья взяли на себя заботу о сестрице – всячески берегли ее, жалели и защищали. Шло время, и однажды влюбился в нее принц с соседнего королевства. Тогда бережливые смелые братья дали ему каждый по заданию, чтобы проверить, достоин ли он руки и сердца их сестры.
Первый брат дал задание на смелость – победить дракона. Второй – преодолеть непроходимый лес и крутую гору, чтобы проверить, насколько принц силен. Третий – дал на прочтение десять любимых книг, чтобы посмотреть, устремляется ли принц к развитию и способен ли широко мыслить. Четвертый брат - заказал сундук драгоценностей для невесты, чтобы проверить, умеет ли тот зарабатывать и какие способы для этого выбирает. Пятый – доверил жениху полказны, чтобы убедиться в том, что он честен и надежен. Шестой братец брал принца с собой на охоту и соревнования, чтобы посмотреть, насколько тот целеустремлен и решителен. А седьмой – самый младший, постоянно просил у принца помощи и смотрел, держит ли тот свое слово мужское.
Все проверки принц прошел. Сосватали невесту и выдали замуж. Но была в сердце мужа червоточина – гневливый он был и вскоре стал жену обижать, а потом и вовсе – прикрикивать. Самое очевидное братцы проверить забыли – ведь отец их славился на всю округу Мирным Королем, со всеми умел договориться по-доброму, и потому миролюбие в их семье было будто само собой разумеющееся… Молодая жена плакала. Не справилась она с обидой на мужа, стала болеть и бледнеть, а молитвы ее стали такими слабыми, что и неслышно их стало Небожителям. Гнев принца все возрастал и достиг масштабов государственных – и разрушил он священный город.
Жители со страху разбежались. А к женщине, поскольку она была единственной молитвенницей в роду, небеса стали благосклонны, и она вышла замуж второй раз – за доброго, мирного мужа с большой душой, которой он объял ее и хранил свою жену как сокровище от любого негатива и зла, болезни и боли.
– Боже мой, какая чудесная сказка! Я ничего подобного не слышал! Спасибо тебе, светлячок ты наш!
– А это не сказка. – тихо произнесла Алина в ночной темноте, - говорят, жители этого города разбежались по всей планете, и их потомки живут по сей день в домах, где родные собираются вместе за одним столом, где царствует мир и понимание, где слышен радостный смех, где тепло и светло на душе всякому входящему в тот дом. Если семья процветает и рядом всем находиться легко – значит каждый тут на своем месте: женщина бережет себя, а мужчина – женщину.
Она помолчала.
– Только единицам дошли эти священные знания истинными. Для остальных же – исказились от разных трактовок. Так, мужчины продолжают дарить женщинам подарки, но забывают ласково с ними говорить или хранить верность, не уважают. Или трусят и не делают подвигов. А женщины продолжают следить за домом и детьми, но не берегут себя от злости и зависти, возмущений и обид, чем разрушают сначала себя, а потом и всех вокруг…
– А еще, некоторые пытаются закрыть тело женщины под одеждой, но не пытаются закрыть ее душу от печалей! – рассуждал кто-то из толпы.
– И то верно! Какой ты шустрый! Тут главное понимать: женщина ответственна за свое состояние на 100%, а мужчина – за свои поступки на 100%. И каждый эту ответственность должен нести на 100%!
– А у нас снова все перепутали: женщины ждут, когда мужики сделают их счастливыми! – рассуждал Итор.
– А мужчины – когда жены их вдохновят! Хотя воля к победам – это качество внутреннее и не зависит от внешних условий! – добавила Алина.
– Погоди, а как женщина должна сделать себя счастливой? – спросила Даша.
– С принятием! С любовью к себе все делать – а то, что не в ее силах – уметь попросить у мужчины. Не требовать, как дворянка столбовая у самого синего моря, что осталась с разбитым корытом, а попросить! И благодарить, конечно.
– Точно! И Пушкин значит слыхал про священный город?! – спросил Итор
Она засмеялась:
– Да во всех сказках это передают. Просто разными словами. Разными сюжетами. Суть одна: никакой женщине не придет в голову бороться с мужчиной, если он ее почитает и защищает – даже от его собственного гнева. И никакому мужчине не придет в голову насильно переделывать любимую, коли она заласканная счастливая ходит вокруг, мурлыкает да пироги печет. Только это в связке работает, понимаешь?! А у нас все ждут: нет, сначала ты изменись, а потом я. Так не работает.
– Каждый сам за себя, как на войне?! – уточнил Данила.
– А это мысль! За себя отвечай – на другого не кивай! – подтвердила Алина.
– Вот, поэтому я жене никогда в подарках не отказывал. Надо цветы – пожалуйста, пятый сервиз – да ради Бога! Чем бы дитя не тешилось, лишь бы, как говорится, не плакало! А еще я где-то читал, что энергетика женщины сильнее, чем у мужчины в 9 раз! Это правда? – задумался Павлик.
– Правда. Силы у нас разные: у вас – сила физическая, а у нас – энергетическая. Поэтому в пылу гнева вы бьете руками, а мы – словами. Магия слова женщины – это ее способность то слово сделать очень мощным, таким, что оно быстро исполнится. Материализуется. Сколько женщина может вложить силы в молитву, столько же, к сожалению, и в проклятие – когда она обзывает и осуждает…
– Ну, мужчин, которые бьют женщин, я тоже осуждаю! – добавил Паша.
– А вам силушка не на то дана! Мужчина должен женщину защищать – вот на что! Снова все перепутали…
– Перепутали… А королевы какие у нас? Совсем недобрые, как в твоей легенде, – расстроился кто-то из толпы.
– Кстати, да! Почему в большинстве сказок королева – это злая заносчивая сука? – возмущался Седой, – Где заботливые и спокойные, что пекутся о государстве и действительно любят своих мужей?!
– Хороший вопрос. Вот тебе задание – вспомни как можно больше таких сказок, фильмов и реальных людей, где королева – это воплощение Человеческого Достоинства! – ответила Алина.
Рассуждения в толпе грели больше, чем костер. Люди, лишенные кинолент и новостей вовлекались в дебаты о собственном опыте отношений, вспоминали искусство и мировую историю, и каждый умел в этот вечер посмотреть на любовь Мужчины и Женщины со стороны: ведь ни у кого сегодня не было в жизни ни любимых рядом, ни дома, ни быта. Вся эта роскошь осталась за пределами поля – в прошлом или в мечтах. И этот плен стал для каждого уникальной возможностью выйти из матрицы, из привычных кодов и программ поведения – и проснуться. Проснуться, чтобы понять: не все золото, что блестит. Не все правильно, что привычно. Из поколения в поколение передаются правила мысли и поведения. Но если иметь смелость взглянуть на привычное критическим взглядом, то можно увидеть собственную глупость, нелепость, никчемность в отношениях с людьми – это неудобно и больно. И поскольку это неудобно, большинству проще в это не смотреть. Отвернуться в телевизор, окунуться в работу с головой или натянуть на нос очки «всеобъясняющие» – только бы не видеть собственной несостоятельности, своего несовершенства и невежества.
– Я раньше пилила мужа за то, что он забывает пить витамины и думала, что делаю это из любви к нему, – рассуждала Маша, глядя в костер.
– Твердила: «ты себя не бережешь!», ругала... А потом я стала просто на ночь ставить корзинку с таблетками в центр стола, чтобы утром, во время завтрака, он их увидел и точно принял. И знаете, это было более уважительно, чем корить его за невнимательность – забыть может каждый, и это не причина злиться…
– Иногда мы пакуем любовь и заботу в настолько некрасивую обертку, что на это даже смотреть противно… – рассуждал кто-то в темноте.
– А я вот что слышал! – вспомнил Павлик, – про троицу! Триединство у человека должно быть: чувства, мысли и действия должны совпадать! От того и слово произошло: НАС-ТРОЕ-НИЕ. Нас трое! И когда трое в одном направлении работают – нас-трое-ние хорошее, а когда терзаешься – хочу одно, делаю другое, думаю третье, то и настроение плохое! Короче, как лебедь, рак и щука!
– А как ты можешь хотеть одно, а делать другое? – пытался вникнуть Седой.
– Когда хочешь быть миллионером, а работаешь кассиром! – заржал Данила, и поняв, что никому не смешно, убрал с лица ухмылку.
– Когда хочешь помириться с кем-то, но боишься подойти и изображаешь безразличие! – рассуждала одна.
– Да-да! Так еще стараешься держать морду кирпичом, а сам думаешь – хоть бы она подошла сама! – поддержал другой.
– Когда заводишь будильник, чтобы встать в выходной пораньше и сделать дела, а потом вырубаешь его и просыпаешься в полдень. Злой. И думаешь: «вот я лох!» – добавил Никифор.
– Или вот еще: хочешь жрать, запрещаешь себе, потому что худеешь, а где-то в глубине тебе вообще наплевать на свой вес, потому что ты хочешь, чтобы тебя просто любили.
– Или, когда родители говорят: «поступай на юрфак!», и ты учишься, стиснув зубы, а сама мечтаешь танцевать на сцене, а не вот это вот все, – добавила рыжая кудрявая девушка.
– Во-о-от! Потому-то я на рыбалочку и ездил без прогулов каждые выходные! Люблю рыбалку, думаю о рыбалке и еду на рыбалку! Вот мое ТРИ-единство, – задорно рассмеялся Павлик. – На природе я заряжаюсь, отдыхаю от мирской жизни и, глядя на водную гладь, наслаждаюсь тишиной…
Люди долго рассуждали о бытие и вспоминали, как часто отказывали себе в элементарном человеческом счастье. Потом передавали друг другу зевоту до тех пор, пока каждый не улегся на подстилку и одежды и не уснул.
Ночь была теплой. Костер потух, когда уже светало. Люди спали и сопели, и снились им разные сны: несуществующая реальность, вызывающая разные чувства: счастья и сожаления, страха и смелости, грусти и радости….
Глава 4
Утро 13 августа началось ровно в 4:59 с грохота свалившегося с утеса фургона с людьми. А после приземления зазвучал сигнал, такой пронзительный, тревожный и непривычный для поля и его пленных, словно сирена.
Проснувшиеся поспешили к машине: по стонам стало понятно, что внутри есть выжившие люди.
С первым лучом солнца тронулся и шар, теперь работы прибавилось: нужно быстро достать пострадавших из машины, пока титан не впечатал их в землю вместе с грудой металла.
– Разбежались! Нам нельзя всем вместе! Если кто-то будет в стороне, есть шанс отвлечь шар! – скомандовал Итор, – все, кто младше двадцати пяти лет – бегите навстречу шару, потом разбегайтесь в разные стороны!
Его голос звучал громко и четко, как и положено военному, и абсолютно не вязался с образом романтика с блокнотом. Молодежь разбежалась, остальные с третьей попытки открыли дверь. В салоне было пятеро: дед, трое мужчин без сознания, и водитель, который погиб и, свесив голову в руль, продолжал непрерывный сигнал, разрывающий лесную утреннюю тишину.
Птицы разлетелись и замолчали. Падение новых судеб – теперь буквально с высоты. С высоты городского комфорта. Новые пленники – это всегда грустно. Потому что каждому теперь снова нужно объяснять, что это за мир и как тут выжить.
Один мужчина из новой партии пленников пришел в себя. А старый дед с переломом ноги оказался его отцом. Их первыми вытащили из машины и потащили в сторону. За руки старика взял его сын, а за ноги – Павлик. Спустя несколько секунд к ним присоединилась Даша и подхватила деда с правой руки. Огромный шар покатился вслед за ними. Дед стал прощаться:
– Сынок, прости меня за все! Если в чем не прав – прости, не умел я по-другому. Мы всегда с матерью тобой гордились…
– Замолчи! – закричал Никита и, будто оправдываясь за грубость, добавил: – Это не добавляет мне сил!
– А… Прости… Сейчас-сейчас…А помнишь, как ты стометровку бегал?! Только пятки сверкали! А вспомни, как ты в девятом классе на беговой деру дал? Тебя никто так и не смог догнать! И вся школа кричала: «Ни-ки-тос! Ни-ки-тос!».
Дед увидел, как заметно Никита вырвался вперед, утянув его плечо вслед за собой, когда второе его плечо оставалось у тоненькой Даши, которая теперь явно отставала. Тогда он посмотрел на нее и сказал:
– Милая, ты что, спортсменка? Длинноногая, быстрая! Ты похожа на принцессу из бременских музыкантов, та ведь тоже летала, а не бегала!
Даша улыбнулась, и ей стало легче. Они оглянулись – шар отстал и сменил траекторию, выбрав другую цель – кучку людей справа. Тогда они расположились у забора. Можно выдохнуть. Они опустили деда на землю, и вдруг увидели, что у него нет браслета на руке.
Павлик начал объяснять правила игры, а Даша поспешила к фургону, оставив неходячему деду двух мужчин – гарантией сохранить сегодня его жизнь. Они наложили деду Серафиму лантегетку на ногу.
Парней без сознания оттащили от фургона ближе к забору. Рядом расположились люди, которые смогут взять на себя ответственность за их жизни в случае опасности. Итор оценил их состояние и отправился за водой, что оставалась с вечера около ночлежки.
Мишеньку мама подсадила на карагач, где он сидел высоко-высоко и мог сколь угодно оставаться в безопасности.
Седой плюхнулся на траву, вытер капли пота со лба и достал из пачки последнюю сигарету. Мимо прокатился шар. Никифор набегался с толпой и уставший сел рядом:
– Какая ирония: единственный человек, кто мог бы бегать без страха отключиться – это дед, который не может бегать, у него нога сломана!
– А мы теперь его таскай! – недовольно кинул Седой, – как няньки будем… Слушай, а ведь его можно было бы перекинуть через забор, чтобы он привел помощь!
– Да… Но он не ходит…
– Черт возьми! Единственный шанс отправить за помощью – и тот… – не договорил Седой и махнул рукой.
– Может восстановится? Ему ребята зафиксировали…
– Да какой там! Два месяца жди, когда восстановится - к октябрю! Сдохнем уже.
– В переломах я не спец. Может и быстрее срастется. Ты видел, какой он бодрый старичок?
– Видел. Такому оптимизму только позавидовать – он уже и песню спел, и про жизнь рассказал… Разве что не станцевал! Откуда только берется это все…
– Что?
– Ну вот этот настрой, какая-то мудрость что ли… Не бывает таких добродушных людей.
– Ну почему же. Мы ж все разные. Бывают и добрые, и злые. И глупые, и умные – всяких полно.
– Ну, не знаю. Если он только где-нибудь в горах медитировал, то может и бывают. А в обычной жизни, где и начальник злой, и сосед раздражает, и дети постоянно что-то вытворяют – некогда философии разводить.
– А хотелось бы?
– Чего?
– Ну, остановиться. Оглядеться. Принимать жизнь без сокрушений, без сожалений... Спокойно так…
– Хотелось. Но я старый уже. Живу, как умею, – он поморщился и выдохнул дым последней затяжки. А потом потушил бычок о землю и громко вздохнул, – Эх, последняя была!
– У тебя есть уникальная возможность перенять мудрость у своего соратника. Вы, похоже, даже одного года выпуска, – улыбнулся Никифор.
Седой хмыкнул в ответ и выкинул последнюю сигарету.
Танец ветра
Обессиленный и грязный Никифор сидел на траве, облокотившись на забор. Так никто не делал – железное ограждение могло стать проводником тока в любой момент, если его вдруг коснется пленник, который получил разряд.
Рядом, метрах в пяти от него, расположились еще четверо и тоже откинулись на забор. Доверие Вселенной выглядит примерно так…
Однако, и за шаром они наблюдали – в противоположной стороне поля он выбрал себе в жертву молодого парня. Тот резвился и, казалось, был еще в силах побороться за жизнь. Возможно, у них есть минут двадцать на отдых. Если повезет – то больше.
Справа, чуть впереди, встала девушка. Ее мягкие кудри золотились на солнце, хотя она была не рыжей, а больше русой. Она тоже смотрела на шар. Вдруг она медленно и естественно раскинула руки в стороны, сделала глубокий вдох, будто наслаждаясь, закрыла глаза и всем своим стройным красивым телом начала покачиваться…
Правая рука ее мягко согнулась в локте, очертила полукруг над головой и прошла под подбородком, чуть коснувшись пальцами щеки… Голова склонилась в противоположную сторону, а лицо стало блаженным.
Ладонь очертила в воздухе линию груди и скользнула по талии. Никифор чувствовал, как сосредоточенно она дышит. Она была расслабленной и чуткой… К себе… Она слушала себя, это было видно по ее лицу. Внимательно прислушиваясь к чему-то внутри себя, она делала новое движение: вот она похожа на балерину – спина прямая, шея длинная – так выглядит женское достоинство. А вот ее плечи стали одной косой линией, вдруг одно плечо подалось вперед, а за ним и голова – так выглядит поклонение.
Потом она вывела голову через сторону вверх и устремилась к небу, будто молится и принимает все, что ниспослано свыше…
Подул легкий ветерок, она подняла руку прямо перед собой, будто трогая его. Нежно она загибала пальчики… Один…Второй… Третий… Замерла. Что это? Ветер пригласил ее на танец, и она приняла его приглашение?
Она продолжала наслаждаться стихией воздуха с закрытыми глазами, и, спрятав левую руку за спину, гордо и искусно закружилась в бальном танце с плие, поклонами, и королевским шагом. Она старательно тянула носок и держала осанку, было видно, какое удовольствие доставляет ей танец с ветром и как она, играючи, радуется новому партнеру.
Ее длинные вьющиеся локоны пружинили в такт музыке, которую никто не слышал, но каждый видел и чувствовал.
Если хоть где-то на земле есть райский остров – то он внутри тебя.
Благодатный ливень
А где-то далеко, в противоположной стороне поля серьезный худой парень сидел на земле около могил и писал в блокноте: «Разрешить себе жить. В любой ситуации – вот настоящее искусство. Только что я видел девушку, что танцевала перед ликом смерти. Ведь все мы здесь ждем смерти. Но в ее сердце хватило любви к жизни настолько, чтобы даже в этих условиях расслабиться и отдаться творческому танцу.
Если перестанут приводить новых пленных, мы умрем. Нас просто некому будет спасать. Если настанут холода, закончится еда, заболеем – мы умрем. Как бы ни хотели выжить. Но чтобы в одной и той же реальности хоть кто-то на поле выбрал танцевать и наслаждаться моментом – такого я еще не видел. Я смотрел на нее и твердо видел – она выживет. Будто у нее иммунитет перед смертью. Глупо, нелогично, но абсолютно точно. Это чудо жизнелюбия. А радость – это благословение Бога. Благословение Жить».
Итор закрыл блокнот и поднял взгляд к небу. Над полем сгущались серые тучи. Солнце спряталось. Запах чистого летнего дождя витал вокруг и наполнял легкие каждого человека на поле.
Через несколько мгновений первые капли коснулись уставших тел. Начался ливень.
А шар в тот же миг остановился – и люди увидели чудо. Впервые при свете дня они имели возможность отдохнуть. На поле раздался свист, аплодисменты и ликование. Пленные радовались жизни, которой ничего не угрожает. Некоторые вскочили с земли и радостно разводили руками, и кружились под дождем. Кто-то ловил капли на лицо, чтобы умыться дождевой водой. Грязные и уставшие люди улыбались небесам. Кто-то недоумевал, кто-то молился и благодарил за дар сегодняшний – выжить.
До самой темноты моросил дождь, а когда настала ночь, кто-то скинул с утеса два мешка: в одном была картошка, спички и дрова, а во втором вода и четыре пледа.
– Ого! Что-то новенькое! Как будем пледы делить?
– Обнимемся в одну большую кучу! – предложил Мишенька и засмеялся.
Мужчины разожгли огонь, и мокрые люди окружили его, вытянув вперед холодные руки. Поочередно они поворачивались к костру спиной, чтобы просушить штаны и кофты. Среди них Никифор приметил рыжую девушку, которая танцевала с ветром. Ее кудри будто горели в темноте. Как только картошка запеклась и чуть остыла, он взял пару картофелин, подошел к девушке и протянул ей:
– Держи.
– О, спасибо!
– Как тебя зовут?
– Ася.
– А я Никифор. Ты очень красиво танцуешь, я раньше не видел ничего подобного.
– Благодарю, – она мило присела в плие с двумя картошками в руках, и добавила: – Раньше я стеснялась, а сегодня поняла, что вы все равно не оставите меня одну.
Лицо Никифора расплылось в улыбке:
– По-моему, ты вызвала дождь, – они засмеялись, и Ася смущенно отвела взгляд.
Эта ночь выдалась прохладнее остальных. Сегодня все спали у костра. Самые озябшие уснули в обнимку под пледами. Никифор поддерживал огонь, подбрасывая дров до глубокой ночи, а на рассвете дождь начался снова.
И в этот пасмурный день шар стоял на том же месте, где замер вчера. Люди наслаждались отдыхом и дождем, потому что другого выбора у них не было. Озябшие в ливневой прохладе, они бегали и занимались физкультурой. В какой-то момент все стали играть в догонялки. Тогда на их лица ворвалась детская радость, а мокрые от дождевых капель щеки горели красным румянцем.
Потом они плавно перешли к игре «куртка-болл», перебрасывая друг другу скрученную ветровку Седого. А когда устали, Алина пригласила всех в хоровод. Народ, взявшись за руки, пел старые русские песни и медленно кружился под каплями летнего дождя…
Некоторые надеялись, что шар вышел из строя и никогда больше не покатится по людским жизням. Вторые уверяли, что из-за дождя плохой сигнал, и поэтому шаром не могут управлять. Третьи связывали это с отсутствием солнца, что сокрыли тяжелые тучи. Единственный человек в поле, у которого не было браслета на руке – дед из фургона – сидел с переломом ноги. Его так и таскали все по очереди, независимо от положения шара и погоды.
– Давно я так не бегал в догонялки! Лет двадцать! – приметил Павлик.
– А помнишь «выше ноги от земли»? – спросил Никифор, – мы в детстве во дворе только так играли. Догонялок разных много!
– Сейчас у тебя одна догонялка, – вмешался Данила, – вон стоит, поджидает, когда ты выдохнешься.
– Он больше не работает! – оборвала его Даша.
– Это ты больше не работаешь. А у круглого просто выходной, завтра снова будет гонять вас.
– Не вас, а нас!
– А я знаете, чего заметил? – задумчиво протянул Седой, – я ж столько лет хотел заняться нормально спортом! Ну, чтоб регулярно, каждый день! Получается, мечта моя сбылась! – и засмеялся.
– Кстати, да! Я в такой хорошей форме был только в армии, – констатировал Павлик.
– А мне нравится: с утра тренировка. Потом тренировка. Вечером пробежка и вегетарианский ужин. Чем тебе не здоровый образ жизни? – с иронией рассуждала Ева.
– Свежий воздух и никаких телефонов, – добавила Алина, улыбнувшись.
– А давайте, когда спасемся, откроем лагерь для взрослых! – с восторгом предложила Даша.
– Ой, давайте только без круглого! – шутил Даня.
– И без картошки! – кричал Никифор, – мой картофельный лимит исчерпан. На эту жизнь точно!
– Я и на следующую жизнь наелась, – добавила Ася и вздохнула.
– А я на три! – вставил Данила.
Разговор плавно перешел в бизнес-разбор Дашиной идеи, и пленники стали рассуждать, насколько актуален активный трезвый отдых для россиян с играми, веселыми стартами и сном на свежем воздухе.
– А почему это без алкоголя? Я бы пред сном не прочь тяпнуть красненького, – спорил Седой.
– А потому, Серега, что это сразу же превратится в обычную попойку! И твой организм вместо того, чтобы отдохнуть и полноценно восстановиться, снова будет перерабатывать литры алкоголя и токсинов, – рассуждал Никифор.
– Да не будут взрослые играть в жмурки трезвыми!
– Ну, ты же играл! И куртка твоя играла!
– Ну, это шалости. Мне тут деваться некуда. А чтобы специально взрослые дядьки поехали играть в вышибалы, их нужно привлечь чем-то покрепче!
– Бухать уже не модно. Вот бегать – да. Видишь, какие мы модные, получается, – парировал Никита.
– Нет, этот бизнес обречен. Как говорится, не та целевая аудитория!
– Тогда мы сменим ее на ту! – не унималась Даша.
– Это – Россия, девочка моя, здесь все любят выпить, кому ты будешь продавать-то билетики свои – в лес побегать? Подружкам что ли?
– Да хоть и подружкам! Ты даже не представляешь, сколько сейчас людей объединяются в группы и трезвыми ходят в походы, в бани, путешествуют, создают проекты! Это в тренде! А алкашка для слабаков, которые развлекаться не умеют! – разгорячилась Даша.
– Как не умеют? Очень даже умеем! Мы раньше на застольях знаешь, какие песни пели! Ты таких и не слышала небось!
– Да мы сегодня их пели в хороводе! ТРЕЗВЫЕ, между прочим!
Люди, как часто бывает, спорили о том, на что у них практически не было шансов. Выглядело комично.
За весь день дождь не прекращался, казалось, ни разу. Дрова промокли насквозь. А вечером никто не скинул пленникам привычную еду – так надоевшую всем картошку... Поэтому, все легли спать голодными и мокрыми.
Глава 5
Этот день начался с плохих новостей: тучи рассеялись, небо позволило выйти на сцену жаркому солнцу. И с его первыми лучами, люди, увидевшие рассвет, поняли, что вернулся ад в их жизнь: шар тронулся и покатился в их сторону. Все началось сначала.
С самого утра Никифор пытался завести фургон, периодически сменяя новое увлечение на бег с товарищами по кругу. Вот и в этот раз, немного отдышавшись и убедившись, что шар далеко, он залез под капот и стал снова изучать картину повреждений.
Вдруг дверь в салоне хлопнула, и он услышал хрюкающий довольный смех старика – это был Седой. Он нашел на полу пачку сигарет:
– Ха-хааааа – радостно протянул он, – целая! Целехонькая пачка! Хааааа! Живем еще, Никуша! Живееееем!
– Я думал, ты портал в город нашел! – с ухмылкой произнес Никифор, перебирая косу оборванных проводов, – а это ты так сигаретам радуешься.
– Да ты не представляешь, что такое для курильщика остаться без сигарет! Это ты в плену, а для меня это вдвойне плен! Нет, втройне!
– Ну, вот и бросай, пользуясь случаем!
– Ну да! Я сорок пять лет курю! Так что, бросать – это уже не ко мне!
– А что будешь делать, когда эта пачка закончится?
Седой достал сигарету и жадно закурил:
– Ой, не знаю, сынок. Два дня не курил, думал сдохну, ей Богу!
Он продолжал жадно глотать вонючий дым, и его лицо расплывалось в блаженстве.
– Хочешь, расскажу, как бросить, чтоб не сдохнуть?
– Валяй! Все равно не поможет, – хмыкнул Седой и затянулся.
– Берешь сигарету, как обычно. Но не закуриваешь ее, а держишь в руке. А вместо дыма вдыхаешь воздух. Только глубоко вдыхай, как сигаретный дым!
– И как мне это поможет?
– А ты попробуй! Через десять секунд у тебя закружится голова от переизбытка кислорода. Мозг подумает: «Наконец-то мы покурили, можно расслабиться!» и обнулит желание покурить. А все, потому что, то же самое головокружение происходит, когда куришь – только от кислородного голодания. Ощущения одни и те же, так что мозгу все равно. А психике – спасение.
– А при чем тут психика?
– Ну, как? Курение – это в основном психологическая зависимость. Чисто физическую ломку пережить легче, три дня – и отпустит.
– Ну да, вот, чувствую, голова поехала, – приметил Седой, выдыхая клубы дыма. – А ты откуда такое знаешь?
– Я сам курил 20 лет. Бросал раз сто, как Том Сойер. И только так, с дыханием и сигаретой в руках, бросил. Таскал с собой три штуки в пачке. Неделю. Так и выбросил за ненадобностью.
Никифор помолчал, скручивая два белых провода, а потом добавил:
– Ты прям животом дыши. Надувай, как шарик. Тогда получится.
– Привет, – послышался женский голос. Никифор поднял глаза, это была Ася, – уезжаешь? – хитро улыбнулась она.
Никифор засмеялся:
– Да, в магаз сейчас сгоняю. Шашлык хочу.
– И мне возьми рафаэлки.
– Не вопрос, красавица! Прокатимся? – он демонстративно захлопнул капот, и вдруг неработающая проводка подала знак жизни – желтым зажглись фары, а из магнитолы вырвалось:
Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне-е-е-е-е-е…
– Работает! – удивились они одновременно.
Их лица озарил восторг, ведь они не слышали звуков музыки, казалось, целую жизнь! Двое стали подпевать и пританцовывать. Между Никифором и Асей давно возникла какая-то особенная связь, поэтому они, увлеченные друг другом и творчеством старой рок-группы, даже не заметили, что Седой давным-давно удалился, оставив их одних.
День неспешно продолжался и был для каждого своим. Особенным. Вот двое флиртуют у полуразвалившегося фургона, упавшего с небес, и невольно получают порцию свежевыработанного серотонина. А в то же время где-то на другом краю поля два товарища не справились с нарастающим пульсом, и в попытках убежать от смерти, погибли. И крик их, сокрытый громкой знаменитой музыкой, не был слышен первым двоим. Потому что в их сердцах в это время зарождалось нечто великое и сильное.
Смерть поэта
Погиб Итор. Его ударило первым. Не рассчитал силы – сначала спасал стариков, потом Машу, а когда шар погнался за ним – пульс его уже зашкаливал. Когда молодой воин упал, то к нему тут же кинулся Алексей – один из пассажиров фургона. Он растерялся, испугался, запаниковал…Хотел оттащить друга с пути шара и схватил его голыми руками. Электрическая дуга замкнулась, и уже через пару секунд шар раздавил молодых людей насмерть.
– Ну надо же, и трех дней тут не пробыл! Молоденькие совсем, жалко-то как! – сожалея, подметил дед Серафим и заплакал.
– Кем он был? Мы даже не успели толком познакомиться, – спросила Алина.
– Человеком, – тихо ответил Павлик.
– Да вроде, менеджером… Какое теперь это имеет значение. Все мы станем тупо куском мяса на этой живодерне, – отчаялся Данила.
– Итор! Как же так! – взвыла Ева и заплакала.
– Надо забрать его блокнот! Он хотел издать книгу! – вспомнил Никифор и, присев рядом с другом, осторожно стал искать в его карманах рукопись. Найдя потрепанный темно-зеленый блокнот со стихами и прозой и простой карандаш, он бережно убрал их к себе в карман.
Никифор старательно подавлял всплывающее чувство вины за смерть друга. Но оно, то и дело, с нарастающей силой терзало его душу.
Да, смерть неизбежна. Да, жизнь продолжается. Да, все пленники отдыхали по очереди. Всегда. Каждый день кто-то один гибнет, пока кто-то другой отдыхает – ему нужно восстановить пульс, дыхание и силы, чего не сделал Итор.
Сберечь себя и собственные силы жить либо отдать себя на износ, лечь под пресс и больше никогда никому не помочь. Каждый выбирает сам. Но второй вариант можно выбрать лишь однажды.
– Есть пакет у кого? – прервал тяжелые мысли Никифор, подумав о том, как защитить потертый блокнот с карандашными записями от дождей и пыли в условиях лесного выживания.
Люди рядом напряглись. Кто-то стал хлопать и рыскать по карманам. Вдруг Ева протянула ему прозрачный полиэтиленовый мешочек. Он был маленький, но вместил в себя блокнот и карандаш. Никифор еще раз аккуратно убрал в карман память о друге, пообещав себе, во что бы то ни стало, донести его душевные строки до читателя в обложках книг.
Похороны были тяжелыми. Итор провел в плену почти два месяца. Всегда проявлял стойкость и силу духа наряду с душевной теплотой, на которую, казалось бы, способны только старики. Он полюбился всем. И каждый сегодня чувствовал бездонное сожаление о том, что не оказался рядом с ним в трудную минуту.
– У него не было семьи. Он мечтал встретить любовь. Мечтал написать книгу. Это самый романтичный и храбрый смельчак, из всех, кого я когда-либо знал, – произнес Никифор.
Люди стояли вокруг могилы, в которой лежали два тела. Плакали все – и мужчины, и женщины.
– Почему у него не было семьи? – спросил маленький Миша.
– Его родители погибли на войне. Итор не помнил их. А вот брата помнил, они играли вместе… Но, когда из Грозного все бежали, они потеряли друг друга. Так его забрали чужие люди, и он вырос в приемной семье. Но потом они тоже от него отказались…
– Из Грозного? – переспросил Миша, нахмурив брови.
– Город такой, – пояснил Никифор.
– Он рассказывал, как был на войне! – подтвердил Миша.
– И не раз был, – вздохнул Павлик.
А где-то за железным забором в шумных городах по всей России сегодня вышла свежая газета, где на серой бумаге было написано объявление: «Разыскивается Чаликов Итор Ганийевич. Ищет родной брат. Война нас разлучила, но я верю и надеюсь на скорую встречу.»
О любви родительской и прежней
Разбитые, уставшие и голодные люди собственными руками закопали друзей и сидели на холодной земле прямо у могил.
– Когда это все закончится? Эта отвратительная вечность, я просто хочу очнуться дома, пусть все это будет сон! – молила Даша, подняв грязное заплаканное лицо к небу и закрыв глаза.
Рядом с ней, свесив голову, сидел поникший Никифор. За его спиной расположилась Ася. Она подняла руки и обняла их обоих. Горе сближает.
– Только ты не вздумай умирать, слышишь! – вдруг строго приказала Никифору Даша. – И ты! – бросила она Асе.
– И вообще, все вы! Вы достали умирать! Я так больше не могу! – оглядела в сумрачной темноте толпу Даша и заплакала еще сильнее. Тогда Ася обняла их крепче.
– Зайка, все будет хорошо, нас обязательно спасут, – прошептала она девочке.
– Пусть они будут в лучшем мире. Отмучились, – вздохнул дед Серафим. – Вот, я когда супругу свою похоронил, то понял, что жизнь не конечна. Там, за смертью, просто иной мир, нам непонятный. Потом мы перерождаемся, и я снова ее найду – свою единственную любовь. И тысячи жизней буду к ней возвращаться.
Он помолчал и добавил, покачав головой:
– Я чувствую ее в молитвах, вижу ее во снах – нет, она точно никуда не исчезла, она абсолютно точно жива. Просто в другом мире.
Он неспешно подбирал слова, а люди, молча, слушали мудреца.
– Там другие задачи. Просто у ее Души сейчас другие задачи. Новый этап. Перерождение. Как перерождается гусеница в бабочку, так и мы снова перерождаемся. И с каждым разом все совершеннее, мудрее, красивее душой…
– Какая она была? – спросила Ева.
– Ооо, она была великолепна… Эта женщина рождена королевой. Она так и шутила: «Не могу утратить стать, я точно когда-то правила миром!».
Какое у нее было женское достоинство! Что бы ни случилось, что бы ни произошло, всегда при ней были: ровная осанка, абсолютное спокойствие, гордо поднятая голова и любящий взгляд. А еще, она всегда была права! Как же меня это задевало по молодости, я ведь хотел быть главным, хотел быть умнее! И одного ее взгляда хватало, чтобы все понять. Никогда она меня не учила, не унижала. Посмотрит с укоризной и пойдет своими делами заниматься. А я посижу, поразмышляю – и правда надо сделать, как она просит. Потом подойду к ней – тоже гордо. Обниму. И стоим мы молча, любовь нашу бережем. Никогда она мне не перечила, будто знала, что мне это больно. Только лишь говорила: «тебе сам Бог дал верную помощницу, чтобы твой беспокойный ум хоть иногда отдыхал! Так радуйся, чего ты!» И я радовался. Пусть так, думаю. Мне и правда повезло…
– Так почему же одним – жизнь, счастье, любовь, а другим – Итору, например, ничего? – рассуждала Ева.
– Ну ты на Бога-то не гневись, ишь какая, – с улыбкой ответил дед Серафим. – Ему виднее, почему... У каждого свой путь. И если Богом для тебя уготованы обстоятельства – значит это единственное, что для тебя сейчас нужно. Для твоего роста духовного. Для твоей эволюции.
– Я с детства никому не нужна. Мои родители спились, поэтому в 13 я сбежала из дома. Бросила школу, отреклась от всего, от чего только можно было. Жила себе в отшельничестве. А попав сюда, поняла, что никто даже и не заметил моего исчезновения. И никто меня не ищет. Для чего это создано Богом? Чтобы моя жизнь стала еще бОльшим адом?!
– А не привираешь ли ты себе, дитя мое? Так уж и не нужна никому? – хитро улыбнулся дед Серафим.
Ева серьезно смотрела на него, выпучив глаза, и молчала.
– А сколько ты в плену?
– Месяц.
– И как ты выжила?
– Как и все здесь сидящие – бегала от шара.
– И тебе никто не помогал?
– Помогали, конечно!
– А ты говоришь, что никому не нужна. Получается, это неправда? Ради тебя кто-то регулярно рискует СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ, чтобы продлить ТВОЮ. Хотя бы еще на день. Хотя бы еще на час. А ты говоришь, что твоя жизнь – ад?
Ева почувствовала боль в горле – стыд вперемешку с колючей обидой застрял комом и не давал ни вздохнуть, ни глотнуть.
– Я не для того сейчас говорю, чтобы обидеть тебя. Но мы часто воспринимаем себя и свою жизнь хуже, чем есть. Я тоже вырос в детдоме – от меня просто отказались. Но мне повезло, знаешь! Мне очень повезло! Потому что, предыдущего своего ребенка моя мать просто растоптала. Родила по дороге в поле и затоптала ногами. И дальше пошла. Война была. Голод. Не хватило в ней силы выстоять, вот и избавлялась от нас, как могла. Но, как же мне повезло, что она меня выносила! Как же мне повезло, что она меня родила! Так что, все относительно. Все в сравнении. Для кого-то и твоя жизнь – прекрасна, а ты об этом даже не знаешь.
А потом детский дом. Я же оттуда выпустился точно зверек – никому не доверял, всего боялся, чувствовал себя недостойным, оттого строптиво доказывал всему миру, что я на что-то годен. Обвинял, кричал – столько боли во мне было... Потом работать стал. С утра на заводе, вечером на вокзале вагоны разгружал. Сил моих хватало только до дому дойти, да спать лечь.
А потом встретил ее. И не смог оторваться. Так и ходил за ней всю жизнь. Любовался. И в ней я нашел свое пристанище. Любви немеряно, сколько во мне никогда не было. И она стала для меня маяком, и я всегда смотрел на нее, чтобы понять: «А как надо? Куда стремимся?». Как надо жить, как надо прощать, есть красиво, любить, уважать себя и других – в детдоме этому не учат. А самое главное – как успокоиться, наконец. Как забыть обиды и боль, отстать от родителей, перестать их винить во всем и жить свою прекрасную жизнь и радоваться!
– И как? – немедля спросила Ева.
Дед Серафим замолчал. Взгляд его опустился вниз, будто искал ответы. Он растеряно смотрел сквозь землю, подбирая слова, а они никак не подбирались…
– Это не мое дело. Запомни эту фразу и говори ее себе всякий раз, когда захочешь осуждать кого-то. Это. Не. Мое. Дело.
Почему мать так поступила со мной – это не мое дело. Почему отец так повел себя – это не мое дело. Моя зона ответственности – это моя жизнь. И моя семья. Если кто-то не хочет строить со мной отношения – самое время выйти из них. Твои родители отвечают за свои поступки перед Богом. А ты, в свою очередь, отвечаешь лишь за свои. И если кто-то спился, то это не твоя вина и не твоя ноша. Это не твое дело.
– Но они должны были заботиться обо мне! Обеспечивать меня! Любить в конце конов! Зачем они меня тогда родили?! – с обидой в голосе рассуждала Ева.
– Конечно! Если бы умели! Если бы они умели любить тебя, они бы не бухали. Если бы они умели любить себя – они бы не бухали. Они дрались? Дрались при тебе?
– Да, каждый день! Я от этого и сбежала из дома!
– Большинство пьяниц дерутся, потому что не понимают себя, а уж тем более других. Они никогда не знают, чего хотят, и это их выматывает. Они одержимы страхами и скудными мыслями. Они все подавляют в себе – и хорошее, и плохое, а когда переполняются – из них это вываливается через драки и скандалы… Они и пьют-то, чтобы обезболить свою вечно ноющую рваную душу.
– Почему мы должны терпеть этих неучей? Не умеют – пусть валят в лес жить, дикари! – вмешался Данила.
– Тебя тоже кто-то терпит. Все мы несовершенны. Мы для того сюда и пришли – жить учиться. И любить.
– И как я должна после такого «воспитания» научиться любить? В доме часто не было элементарно даже еды, а когда я плакала, меня били ремнем.
– Сколько тебе лет?
– 23.
– Ты взрослая. Теперь твоя жизнь принадлежит тебе. Ты выжила в ужасных условиях, ты спаслась. Ты – молодец! Все, что будет происходить дальше – теперь зависит только от тебя.
– Но моя душа тоже рваная. Я только не бухаю. Но вспоминаю это адское детство каждый день и меня это рвет на части от обиды и несправедливости!
– А знаешь, ты имеешь право на любовь родителей. Даже, если они не в силах дать ее тебе. Я расскажу тебе один фокус. Закрой глаза.
Теперь представь, что напротив тебя сидит твоя мама и скажи ей все, что хочешь. Скажи, как бы ты хотела провести детство. Расскажи, в чем ты нуждалась и что ты чувствуешь!
Ева сидела с закрытыми глазами и дрожала. Из глаз ее текли слезы. Кто-то сочувствовал ей, кто-то плакал вместе с ней, а кто-то набирался сил остаться рядом и дальше, потому что вся ее душевная тяжесть повисла в воздухе и была размером, казалось, с половину этого поля.
А потом из уст ее посыпались совсем простые и детские слова… «Я хотела лепить с тобой пироги», «я хотела читать с тобой сказки Андерсена», «я хотела с тобой смеяться»», «я хотела, чтобы ты любила и обнимала меня» …
Люди захлюпали носами и стали вытирать слезы, а Ева отпустила себя и продолжала говорить и говорить маме то, о чем молчала годами…
– А теперь открой глаза и пересядь на место мамы. И ответь от ее лица своей дочке. Скажи все, как чувствуешь.
Сначала Ева растерялась, застеснялась. Но пересела. Потом вжала голову в плечи от неловкости и вдруг подняла глаза. И то, что она увидела, поразило ее – это были любящие глаза. Целая толпа людей, чьи глаза смотрели на нее с любовью и добротой. Они плакали вместе с ней. Они разделяли ее боль. Они сострадали и жалели ее…
Чужие люди, на которых она даже не смотрела. Посторонние, в лица которых она никогда не всматривалась, потому что боялась увидеть в них то, что видела раньше в родителях – теперь стали единым облаком поддержки, терпения и теплоты для нее одной. Незыблемым оплотом и надежной опорой.
Тогда она вздохнула, закрыла глаза и стала говорить от лица мамы: «Я не могла, прости», «я не умела», «ты же видела, он меня бил», «я хотела тебя, я думала, все наладится», «со мной тоже никто не пек пироги и не читал».
Когда девушка высказалась, слез уже не было. Ей стало легко.
– А теперь снова сядь на свое место лишь для того, чтобы сказать ей, что ты прощаешь ее и ни в чем не винишь.
Ева послушно сделала все, как сказал ей дед Серафим.
– Ну как ты?
Она улыбнулась:
– Мне лучше.
– Что ты поняла?
– Что у нее тоже были причины… Хотя бы потому, что ее родители тоже не любили ее так, как она того заслуживала…
– Верно. У всех всегда есть причина вести себя так, как они себя ведут. Другой вопрос – что ты собираешься с этим делать. И если страдать – то это тяжелый груз на всю жизнь.
Они немного отдохнули и поговорили, а потом сделали то же самое упражнение с образом отца. В этот раз девочке было проще, поскольку тот почти не проявлял участия в ее жизни, чем, казалось, причинил ей меньше боли.
– А перед сном, запомни! – дед прошептал этот наказ с особой строгостью, –ты имеешь право быть самым счастливым и любимым ребенком своих родителей! Даже если они не согласны! Перед сном закрывай глаза и отправляйся к ним. Рисуй в своем воображении все, что хочешь, и проживай чувства благодарности и счастья. Представляй, как ты читаешь с мамой сказки, чувствуй, как она тебя обнимает, как вы смеетесь, как вы всей семьей идете в парк, катаетесь на каруселях. Живи эти фантазии – как вы с папой рыбачите и красите забор на даче, как запускаете бумажного змея и вместе делаете ремонт в твоей комнате. Сочиняй этот мир и напитывайся им – этой любовью и принятием родителей до тех пор, пока тебе не станет достаточно. Возвращайся в это безопасное место мыслями – тут все будет по твоим правилам. Теперь все по твоим правилам.
Как только ты сочинишь любовь родителей в своем разуме, ты почувствуешь настоящую любовь к себе – в своем сердце.
Эта холодная ночь была согрета не только отважными сердцами людей, но и костром с горячим ужином. Сегодня в мешке с картошкой люди нашли конфеты и немного моркови. Это стало настоящим праздником, победой изобилия над убогим однообразием повторяющихся дней.
А когда наступила ночь, и все разлеглись на ночлежку, не только одна Ева вернулась мыслями в отчий дом за любовью, на которую имеет право. Сегодня почти все вспоминали родителей и говорили с ними в своей голове. Кто-то благодарил. Кто-то делился сокровенным. А кто-то молча забрался к ним в объятия, чтобы просто почувствовать себя маленьким любимым ребенком – желанным, заласканным и защищенным.
Глава 6
Новый день не сулил ничего нового: люди бегали от шара, который хаотично выбирал следующую жертву, заставляя бежать. Снова светило яркое солнце и стояла летняя жара. Даша сидела у забора, наблюдая уже привычную картину, раздраженно рвала траву и бросала ее тут же около себя.
Никифор подошел и сел рядом:
– Не помешаю?
– Пофиг. Где бы ты ни упал – все равно будешь со мной в одном поле сидеть.
– Что стряслось?
– Стряслось… Так не говорят уже – стряслось. Хотя, тебя зовут Никифор – так тоже уже не говорят, – она улыбнулась, довольная своей насмешкой. Он тоже улыбнулся в ответ.
Агрессия. Все выражают ее по-разному: одни кричат, другие молчат и изводят себя. Немногие делают, как она – вмещают заряд гнева в сарказм или шутку и выбрасывают наружу. Не самый экологичный способ, но если тонко чувствовать людей, с которыми так можно, то вполне безопасно. И ведь действительно становится легче. Вот она бросила пару циничных фраз и уже улыбается. Сейчас самое время обезоружить ее – забрать причину гнева, вытащить ее на поле действий. Иначе, эти шутки станут единственной дорогой для эмоций навсегда. Тогда человеку будет тошно годами, а почему – он уже и сам не знает. Так стало у Данилы. Вот у него там что-то такое, что его психика не выдержит, если признает. «Смертельно опасно» – говорит мозг. «Мы туда не пойдем» – говорит подсознание. Поэтому он ведет себя как противный мальчишка-подросток и будто не знает, что можно по-другому.
– Говори, давай, кто тебя обидел? Вон тот, круглый? – Никифор указал на шар. Тот догонял толпу далеко напротив.
Она засмеялась. А потом с тоской и страхом посмотрела ему в глаза и сказала:
– Я к отцу хочу.
– Ну, это нормально, ты …
Она зажмурилась и резко перебила:
– Нет! Я впервые в жизни захотела к нему! Хотя он меня бросил еще до моего рождения! Я ненавидела его, винила во всем. А теперь у меня нет сил на это! Я просто хочу его любви и защиты, на которую я имею право!
В ее голосе была слышна и обида, и отчаяние, и та самая прекрасная женская слабость, которая чарует мужчин веками – слабость под названием «я сдаюсь, потому что больше не могу воевать». И так умеет только женщина – сдаться любви. Любви к отцу, к мужу, к жизни, к Богу…
– Ты злишься на себя за это?
– Да! Все было по-другому! Я не знаю, что это за чувство!
– Зов предков…
Она с непониманием посмотрела на него, и он пояснил:
– Ну, ты тут за жизнь борешься, а у рода есть сила тебе помочь. Только они эту силу могут тебе передать, если ты ее принимаешь. А пока ты осуждаешь отца – ты не можешь ничего принять от его рода…
– Что ты несешь?
Он ответил шуткой и улыбнулся:
– Я несу добро. А ты?
– Где ты это услышал? На дешевом тренинге?
– Я изучал разные религии, древние учения. Эти знания переданы в тысячах книг, просто разными словами. Предков надо почитать – разве тебе не говорили в школе?
– Он отказался от меня!
– Это он сам тебе сказал?
– Ну нет… Мама сказала. Но ей зачем врать?
– А у тебя дед был?
– У меня есть дед – мамин папа, – твердо ответила Даша.
– А у меня ни одного деда не было!
– Так дед! Это тебе не отец! – продолжала спорить она.
– Дед тоже чей-то отец!
– И что?
– А то! Мы с тобой в одной лодке, между прочим. Отец моего отца тоже бросил. Бабушка была беременна единственным сыном. И вырастила его одна. В деревне. Огород, картошка, скотина всякая: куры, свиньи, корова Зорька… И речка за окном. И сын в пеленках. И работала она в почетной должности – заведующей в управлении. Ее вся деревня уважала и побаивалась. Она была строгая и красивая… Надела платок и прятала свою красоту, чтобы никто к ней больше не подходил из мужчин – вот так не доверяла…
Даша молча слушала, урывками вспоминая, каково было ее маме. Она вышла замуж, потом развелась, когда девочке было три. Потом у мамы были нелепые романы, но ни один из них не вырос в настоящую семью.
– Когда мы с братом выросли, хотели найти его, познакомиться. Но не смогли. Это и есть зов предков – каждый человек хочет знать, от кого он произошел, какая в нем сила…
– И вы его простили?
– Знаешь… Меня там не было – когда дед бабушку бросил. И знал ли он вообще про сына? Что у них там произошло? Может рядовая ссора? Кто из них вспылил? Чья гордость встала между ними? Ты даже не представляешь, сколько наш обиженный ум может придумать трактовок словам и поступкам другого человека! Недопонимание вселенских масштабов – вот что мы передаем из поколения в поколение. Мы не умеем разговаривать…
Он глянул на Дашу и увидел ее замешательство. Ему стало очевидно, что она никогда не рассматривала эту версию.
– Мы произошли от наших отцов и матерей. И в нас течет их кровь. Отрицая их – мы отрицаем часть себя. Осуждая их, мы осуждаем часть себя. На это уходит много сил, а они тебе сейчас очень нужны. Иначе тебе не выжить.
Зов предков
– Звучит, конечно, красиво, но… Зов предков..? – она усмехнулась, – и куда они меня, по-твоему, зовут? Они меня даже не знают.
– Ну, это же очевидно, Ватсон: ты их продолжение, – довольный собой и своей мудростью Никифор прилег на траву и посмотрел на небо, – Если ты не выживешь, на тебе все закончится и ничего больше не будет. И их не будет. Любой род хочет продолжиться, и желательно – в счастье и здравии.
Она улыбнулась и с хитринкой в глазах спросила:
– И как ты измеришь эту силу рода?
– Люди в семьях замечают видимое: вот нос у тебя мамин, а уши – в деда. Невидимое заметить сложнее, но это не значит, что его нет. Ты хорошо бегаешь! Это у тебя от кого?
Она помолчала, а потом будто с чистого листа прочитала:
– От бабушки, – и сама удивилась. Такое бывает, когда осознаешь что-то давно известное, но по-новому на это смотришь. А потом гордо добавила, – она марафоны бегала, всегда первые места занимала.
– А еще что у тебя классно получается?
- Рисовать. Но у нас никто не рисует.
– А по линии отца?
Она недоверчиво прищурилась и насмешливо сказала:
– Ага, видимо оттуда.
– А ты знаешь, сколько людей на планете хорошо рисует? 90% из них никогда в жизни не заработают на своем таланте ни копейки. Остальные 10% – попробуют свои работы продать, а не только пыль с них дома вытирать. И лишь 1% – станут великими известными художниками и заработают с помощью своего творчества целое состояние – при жизни или после смерти. Вот этому 1% людей что-то помогло довести начатое до конца – это и есть Сила Рода.
– То есть, чем больше у тебя денег, тем сильнее твой Род?
– Не совсем. Деньги – это лишь один из показателей. Возможности, отношение людей к тебе, случайности, которые неслучайны… Например, ты попадаешь в больницу, а тебе и с врачом повезло, и медсестра вежливая попалась, и как-то все складно получается, и персонал вовремя заметил что-то в твоих анализах, и хирург был в прекрасном расположении духа и легко провел тебе операцию. И вот ты лежишь – живая и почти здоровая. Восстанавливаешься и живешь свою жизнь дальше. Береженого Бог бережет – слышала? Вот и тут так же – тебя твой Род бережет. Чтобы сохраниться. Главное, было бы кого беречь! А-то некоторые отрекаются от родных, а потом живут на полусогнутых…
– Отрекаются, и женятся, и бизнесы открывают, и все у них зашибись! А твои теории – сказки бабушкины, вон, Мише расскажи, – отрезала философию Даша.
– Не веришь, значит?! Тогда сделай то, что тебе выгодно! Вот чисто из расчета на выживание – тебе же сложно и дальше делать вид, что ты обижена на отца? Так вот и не делай! Оставь эту актерскую игру – театру. А силы оставь на бег! Чтобы выжить!
Она молча смотрела на горизонт. Было видно, что ей тяжело принять за истину что-то новое, хотя, возможно, и хочется. Он немного помолчал вместе с ней и добавил:
– А те, у кого все зашибись, как ты говоришь… Ты не знаешь их потенциал. Возможно, они могли бы еще круче… И вообще, кто тебе сказал, что они счастливы?
Она повернулась и посмотрела Никифору прямо в глаза. На ее лице, казалось, проявились все чувства сразу: и замешательство, и доверие, и неверие, и злость. Она искала ответы, но услышала их так много, что не смогла вместить и половину... Хотя, мозг подростков, безусловно, способен усваивать много информации…
Здесь, в плену, достаточно свободного времени поразмышлять о вечном: о родителях и кровных узах, о самопознании и мироздании, о жизни и смерти…
Где-то на поле раздался крик «Тащу-у-у!» и он означал лишь одно – чья-то жизнь может оборваться прямо сейчас. Так кричит тот, кто спасает от смерти товарища и бежит с ним на руках, рискуя своей жизнью, и понимает, что его пульс на пределе и им нужна помощь.
Мы все боимся смерти. Мы не хотим быть ее свидетелями и не хотим быть к ней причастны. А бездействие сделает тебя причастным – хочешь ты этого или нет. Муки совести и горя съедают изнутри не хуже болезни или паразитов – здесь знали об этом все, даже самые бессердечные: легче разделить с человеком последнюю картошку на ужин, чем хоронить его и видеть потом ночами во снах.
Бег
Пробежки продолжались. Быстрые и утомительные, короткие и продолжительные – кому как повезет. Одним бег помогал растрясти по пути груз тяжелых мыслей, вторым – задышать полной грудью, вспомнив, что они все еще живы. Ближе к вечеру Никифор заметил, как Ася одна бежит перед шаром, и направился к ней:
– Можно присоединиться? – шутливо спросил он. На поле было правило – никогда никого не оставлять один на один с убийцей и быть рядом, чтобы помочь в случае удара током.
Она молча улыбнулась и продолжала бег. Вдруг она отпрыгнула в сторону и, наклонившись, уперлась руками в собственные колени, жадно вдыхая лесной воздух. А шар тем временем, сначала пролетел мимо, о потом медленно остановился и направился обратно. Когда он приблизился к Асе снова, она повторила все сначала. Бег, увеличение скорости, прыжок в сторону и передышка. Так повторилось 6 раз.
– Эй, ты! Ублюдок! А-ну, догони меня! – крикнул Никифор в сторону шара и замахал руками, будто у него есть глаза.
Не сработало. Он продолжал преследовать Асю, силы которой иссякали с каждым разом все быстрее.
– Эй, я здесь, что зассал? Или ты только за красивыми бегаешь?
Ася засмеялась, хотя и на это у нее уже не было сил. Дыхание перехватывало, пульс поднимался ежесекундно, и она безуспешно пыталась его восстановить, отдыхая и глубоко вдыхая теплый воздух.
– Я тоже красивый, слышишь! У меня ноги большие! И уши есть! – продолжал он веселить и бодрить Асю шутками. Глупыми, но, как оказалось, смешными – она продолжала улыбаться, и не смотря на усталость, в ее глазах искрилась радость и благодарность.
Через несколько минут их цель была достигнута – шар просто укатился прочь. Ася упала на спину и продолжала жадно глотать воздух, закрыв глаза и раскинув руки. Немного отдышавшись, он сказала:
– Спасибо.
– За что? Я даже не побил его!
Она улыбнулась и с придыханием ответила:
– Развеселил меня.
– Обращайся!
Глава 7
Шли дни. Люди умирали и прибывали новые. Август подошел к концу и начался сентябрь – он был таким же теплым и солнечным в тот год, как и любой летний месяц.
Однажды, тоскуя по другу, Никифор открыл его зеленый блокнот и стал невольным сторонним наблюдателем своего собственного романа. На страницах бережно хранились строки о нем:
«Сегодня я видел, как зарождается любовь. Двое, находясь в плену браслетов не сдерживают горячих сердец и устремляются друг к другу вопреки всему. Ах, как же неуместна любовь в этой душегубке, ведь страсть может обернуться последним ударом тока, обрекая на остановку любящее сердце! Неужели, они станут единственными, кто умрет в этом проклятом месте – в наивысшем состоянии любви и по собственной воле… Разделить чувства, обрести друг друга и отдать свой последний миг – Любви. Это ли не счастье? А сдерживать силу любви лишь только для того, чтобы и завтра делать то же самое… Наверное, это бессмысленно…».
Никифор закрыл глаза. Как часто он об этом думал…
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.